Главная | вверх

Яковенко - Герои смутного времени (1 из 1)

назад вперед | первая последняя | полностью
Павел Владимирович Яковенко




Яковенко Павел Владимирович

Герои смутного времени





Часть 1




Мищенко


Колонна растянулась на несколько километров. Между подразделениями возникали разрывы, и определить направление их движения можно было только по огромным клубам пыли, которую поднимала в воздух боевая техника.

Мищенко, сидя сверху на своем командирском БМП, периодически оглядывался назад — все его четыре бэхи, включая собственную, держались рядом. Так что за свою роту лейтенант мог быть спокоен.

За последней машиной, правда, никого не было видно, но это не имело особого значения. Олег точно знал, что за ними идет еще одна рота, технические службы, артиллеристы…

Пыль. Мелкий песок хлестал в лицо, проникал под форму, противно скрипел на зубах. Чтобы спасти лицо, Олег закрыл его зеленой медицинской повязкой, и стал немного похож на ковбоев Дикого Запада.

«Скорее уж, Дикого Юга», — усмехнулся он про себя.

Открытыми оставались только глаза, и их приходилось непрерывно щурить, они слезились от ветра, начинали болеть…

«Эх, сейчас бы искупаться!» — мечтательно подумал Мищенко. — «Да где тут?».

Олег покосился на старшину первого взвода Курбангалеева. Казах сидел невозмутимо, как статуя Будды.

«Ему и щуриться не надо», — злобно подумал Олег. — «У него глаза узкие, и так как щелочки».

Вспомнилась учеба в Казахстане. Никогда у него проблем с казахами не было — ни в школе, ни в училище. В основном — нормальные ребята, спокойные. Имена вот только… Хрен выговоришь. Впрочем, у кого были особенно заковыристые созвучия, выбирали себе какое-нибудь русское имя, так что можно было не париться, а называть их Саша, Сережа, Леша… В чем-то это даже было им и интересно — ведь человек не сам при рождении себе имя выбирает — уж что родителям в голову придет. А тут можно самому себе выбрать. Подумать, прицениться…

Правда, потом, когда нужно было заполнить документы на подчиненных, у Мищенко начинался нервный тик. Знаешь парня, например, как Сергей Ажганов. Нормальное имя и вполне произносимая фамилия. А он — по паспорту — Бауыржан! Вот Олег путался! Сколько раз приходилось подчищать, и переделывать уже написанное!

… Впереди остановилась «шишига». Не доехав до нее метров двадцать, Мищенко крикнул механику-водителю в люк:

— Стой! — и спрыгнул с брони.

Затекли ноги, хотелось походить, размяться, да и можно было подойти к кабине автомобиля, посмотреть — кто там. Перекинуться парой слов. Но сначала — попить.

— Эй, Антон! — крикнул Мищенко своему здоровому красномордому сержанту. — Давай воды! Пить хочу!

«Антон» — это было не имя. Это была кличка. Звали сержанта — Андрей. Фамилия — Северцев. Привезли его сюда из Смоленской области, из города Ярцево. Почему его назвали в части «Антоном», Мищенко так и не узнал. Но «Антон» прижился, чем вводил во искушение штабных писарей. Миша Гайворонский раз написал в постовой ведомости — «Антон Северцев» — за что через сутки получил от сержанта табуреткой по заднему месту, и потом еще неделю ночевал в штабе, слезно выпросив это право у начальника штаба батальона…

Сержант притащил кружку воды. Вода была горячей. Пить после этого захотелось еще больше. Но, по крайней мере, удалось прополоскать рот, и избавиться от песка на зубах.

— Черт! Сколько же еще ехать? — сказал Олег вслух. Он направился к «Шишиге». В кузове кто-то явно был, но наружу никто не вылез. Было очень похоже, что там просто спали. Впрочем, рядовой состав Мищенко интересовал мало.

Он обошел машину справа, и распахнул дверцу в кабину. Сверху на него рассеянным взором взглянул молодой замполит Якуценя.

В батальоне уже и так был свой собственный замполит. Потому на какой должности юридически значился лейтенант Якуценя, было непонятно. Что-то типа заместителя замполита, или специалиста по всем вопросам. Как-то так. Единственное, что примиряло Мищенко с существованием этого чуда — так это его кадровое происхождение. Якуценя реально закончил военно-политическое училище.

— Ты что тут делаешь? — изумился Олег. — Это же минометная батарея.

Якуценя заерзал тощим задом:

— Ну и что? Где было свободное место, там и сел. Мы замполиты — вольные птицы.

— Ага, точно… Ну ладно, сиди, вольная птица, язык массируй. Только у тебя там в кузове ящики с минами лежат. Вот выскочат нохчи из закоулочка, как вмажут тебе в бок из гранатомета, и твои берцы будут космонавты на Луне искать… Вот смеху-то будет!… Лет через сто найдут твои ботинки там… Якуценя на Луне! Американский флаг и якуценины ботинки!

— Ладно, ладно. Иди уж в свой гроб на колесиках. Еще неизвестно, в кого раньше попадут!

Мищенко сплюнул в песок, и отправился обратно. Пыль душила, солнце плавило мозги, вода была горячей. Когда же это все закончиться-то сегодня!

Олег с болью подумал о комплекте чистого белья — майке и трусах — которые дожидались своего часа в вещмешке. «А где это ты взял?» — с обидой спросил командир минометки, когда увидел у Мищенко два чистых комплекта из гуманитарной помощи. Ага! Сам прощелкал кое чем, а потом обижается. Надо с папоротниками иметь хорошие отношения. Сплавил своего старшину ближе к штабу, и получает все в последнюю очередь. Еще повезло, что камуфляж получил. Правда, не своего размера, но хоть что-то.

Олег поморщился. Белье-то было, но ведь на грязное тело одевать… А искупаться… Как-то не получилось.

Носками уже можно было бы рубить дрова, а трусы просто стояли колом.

«У тебя еще есть трусы?». Опять в памяти возник минометный комбат. «Да, есть!» — обозлился Мищенко. — «Чему там вас в училище вашем недоделанном учили, блин? Ходишь, как чмо!». Попов обиделся, и несколько дней вообще не разговаривал. Ну и черт с ним! На обиженных воду возят!

Олег вообще терпеть не мог никаких тонкостей и реверансов. Говно есть говно, дерьмо есть дерьмо, а жопа — это именно жопа. Грубо, но точно и правдиво.

«Наберем воды в «каплю» при первой же возможности», — подумал Мищенко. — «И устрою себе баню. Лично для себя. Ну, может Мартышку со Свином позову — если рядом будут. У них точно вшей нет».

«Шишига» дернулась, и поехала. Олег поскрипел суставами, и взлетел на бэшку. Тело, ни смотря ни на что было послушным и легким. Мищенко улыбнулся про себя.

Бэха затарахтела, и двинулась вслед за «шишигой». Слегка покачивало. Пыль снова заволокла дорогу.

— Пыль, проклятая пыль! — забормотал сквозь зубы Олег. — Когда же мы куда-нибудь приедем?




*****



Они с ходу форсировали неглубокую речушку, но не остановились, как надеялся Мищенко, а сразу двинулись дальше.

Комбат раздраженно пояснил по рации, что дай Бог добраться до пункта назначения хотя бы к вечеру, а тут постоянно кто-то ломается, и волей- неволей замедляет всю бригаду. Потому что бросать технику на дороге без хорошего огневого прикрытия чрезвычайно опасно. И так его не радует, что разрывы между подразделениями настолько широки.

Мищенко с сожалением подумал, что кто-нибудь мог бы сломаться прямо здесь у реки. Или, хотя бы, сразу за рекой. Они бы все встали, и было бы, наверное, даже немного времени, чтобы искупаться в реке самому, и загнать туда весь личный состав. Кого — волей, а кого надо — то и неволей.

Но река осталась далеко позади. Правда, впереди замаячил какой-то зеленый оазис. Чахлая желтушная трава постепенно меняла свой цвет на ядовито-зеленый. Она густела и наливалась сочностью с каждым очередным пройденным десятком метров. Очевидно, что там была низина, и близко залегали грунтовые воды.

Рядом с оазисом находились руины фермы. Их уже кто-то занял. На крыше лежала пара бойцов с ручными пулеметами, в уголке притаился АГС, а посреди двора одиноко раскорячил ноги 82-миллиметровый миномет. Машины стояли под защитой каменного забора. В проломе стены было видно антенну.

Броуновское движение солдат среди руин не прекращалось. На проходившую колонну никто из них не обращал внимания — да и правда, мало ли кто здесь ездит каждый день. Это вам не в горах. Тут, на равнине, войск было не в пример больше, отдельные части попадались практически на каждом шагу.

Мищенко также равнодушно пробежался глазами по бойцам, технике и оружию, и отвернулся. Еще не хватало, чтобы он спустился и побежал узнавать, кто тут стоит, и нет ли знакомых. Делать ему больше нечего. Ага.

Оазис остался позади, снова пошел песок, пыль, а солнце, казалось, совсем взбесилось. По спине у ротного тек пот, но раздеться он не решался. Если на потное тело налипнет еще и песок… Какая гадость!

«Ну когда же, когда мы доберемся до цели»?




*****



Такое скопление машин в одном месте не могло означать ничего другого, кроме того, что цель достигнута.

Мищенко разглядел в бинокль, что рота Мартышки уже начала окапываться, не дожидаясь подхода всех остальных.

Олег остановил свои бэхи строго параллельно «шишигам» минометки, и отправился к комбату вместе с Поповым. Командир минометки вытирал свою грязную морду еще более грязным полотенцем.

— Закрыли все двери в кабине, и щели законопатили, — пояснял он, хотя его об этом никто и не просил. — А то пылюка лезет черная. Но в кабине — как в бане. Я пропарился весь насквозь. Мокрый, хоть бери и отжимай!… Ба-а! Да ведь тут река!

Да, судя по ландшафту, Мищенко уже давно сообразил, что здесь должна быть река. Комбат поставил свои штабные машины почти у обрыва. Наверное, хотел наслаждаться шикарными видами прямо с порога кунга. Не отходя от кассы, как говорится.

Река в этом месте текла по небольшой — совсем скромных размеров — долине, и делала петлю.

— Надеюсь, тут можно купаться! — радостно трещал Попов, вызывая у Мищенко что-то вроде головной боли, и желания треснуть его, чтобы заткнулся.

Начальник штаба Магомедов кисло посмотрел на обоих.

— Мищенко! Занимай позиции ориентиром на северо-восток.

— Сколько стоять будем, товарищ майор?… Я в смысле, БМП стоит зарывать или нет, так обойдемся?

— Да, стоит. Стоять будем несколько дней точно. Так что зарывайтесь по полному профилю.

И Мартышка, и Мищенко, и Свин — он же Сережа Свиньин — почти всегда заставляли своих бойцов окапываться по полному профилю: и окопы, и траншеи, и укрытия для техники. А потом делать настоящие землянки. Но вовсе не потому, что ожидали массированных авианалетов, артиллерийских ударов и наступления противника. Просто шатающийся от безделья солдат приводил их всех, как кадровых офицеров, в ярость.

Полной противоположностью всей троице служил лейтенант Попов. У него личный состав иногда выкапывал окопы под минометы. И то не всегда. Самое странное, что и лейтенант Попов был кадровым офицером. Если бы этот кадр был недотепой — двухгодичником, то, наверное, получил бы от кого-нибудь из упомянутой троицы по шее. Например, от Мартышки. Тот вообще был немного отмороженный, не боялся никого, и мог подраться с любым солдатом, офицером или контрактником.

Он закончил отделение разведки, и, как сам утверждал, еще ходил на дополнительные занятия по карате, где был одним из лучших. Это было очень похоже на правду, так как своих солдат он «построил» на «раз — два».

Но как-то так сложилось, что избить другого кадрового офицера, да еще в боевом походе не поднималась рука. Черт его знает, этого Попова — что у него на уме? Отомстит еще потом…

Тем не менее, разлагающего влияния на своих солдат со стороны охреневших от лени минометчиков Олег не боялся. Он не церемонился со своими, и посторонним подчиненным дать в ухо ему тоже не составило бы труда. Они это знали. Один уже разок получил. Попов приходил — поныл, но Мищенко быстро поставил его на место, и тот в бешенстве ушел. Только бешенство это было бессильное. Олег, строго говоря, думал, что Попов ему просто завидует. У него такой безоговорочной власти в батарее не было. Во всяком случае, солдаты даже имели наглость оговариваться. Попробовал бы кто возразить ротному!





Попов.


Юра Попов, и правда, попал в училище, а потом и в армию, несколько необдуманно.

Нет, конечно, его никто не заставлял, и документы в военное училище он подавал не с пьяных глаз. Все было в твердом уме и трезвой памяти. Просто всю его жизнь переменил один случай… Точнее, случаев было даже несколько, но все они уместились в две июньские недели одного лета.

Прямо скажем, до этого был Юра одним человеком, а стал совсем другим.

В общем, так. Это был военизированный лагерь. Пошла такая мода в то время — загружать каникулы у старшеклассников по полной программе. Видимо, чтобы жизнь медом не казалась. Сначала — летняя трудовая практика. Отвезли несколько классов в колхоз, выделили им там какую летнюю базу, состоящую из нескольких жилых домиков, и возили на автобусе на плантацию — работать.

Ну, это было еще терпимо. Там и девчонки, и мальчишки были вместе, по вечерам — танцы — шманцы — обжиманцы, и все такое, чего, впрочем, Юра оказался не любитель. Да и успехом у противоположного пола его худая нескладная фигура и невыразительное простое лицо не пользовались. Однако и его все оставляли в покое, чему он был весьма рад.

Две недели не сказать, чтобы пролетели, все-таки ковыряться в земле на плантации — удовольствие на любителя, но и вечностью не показались. И только Юра вернулся обратно в школу, чтобы отметить окончание практики, а потом уж заняться собственными делами, как там его огорошили новой напастью — двухнедельные военизированные сборы.

А тем, кто не поедет — по любым причинам — обещали проблемы с аттестатом. Если уж сын третьего секретаря райкома партии поехал, который учился в Юриной школе, то для остальных вообще никаких поблажек и быть не могло.

Да, в общем-то, неприятная ситуация, пропал еще один месяц, считай, но и катастрофы никакой. Это так Юра думал еще до того, как увидел, кто приехал в лагерь. Он почему-то решил, что это опять будут только школьники, а вышло так, что местные власти собрали на эти сборы весь потенциальный призывной контингент — и школьников, и учащихся ПТУ, и нигде не учащихся, и даже так называемых «трудных» подростков. А в наставники — буквально вчера уволившихся и вернувшихся со службы сержантов, которые буквально горели желанием показать всякой наглой мелочи, что такое настоящая армия.

Вот тут-то у Юры сердечко и заныло. Были тут люди, которые его не любили, и у которых к нему были свои счеты — то списать не дал, то денег не «одолжил», то вообще — «ты борзый, и учишься что так хорошо?».

Юра, и правда, учился неплохо, и урокам уделял гораздо больше времени, чем шатанию по улицам, или спорту. Хотя спорт тут мог помочь мало, если, конечно, ты не мастер спорта по боксу или самбо.

Ожидания худшего оправдались, можно сказать, целиком и полностью.

Началось все с физической нагрузки — хотя это то, как раз таки, было еще терпимо. Утром целый час делали зарядку на воздухе — бегали до изнеможения, отжимались, приседали друг с другом на плечах, а потом бегом бежали в столовую.

Юре на зарядке досталось. Попался ему напарник — настоящий «доход». Его-то Юра поднимал, а вот он Юру — уже нет. Здоровый сержант быстро объяснил Попову, что если его «друг» не в состоянии его таскать на себе, то Юра должен делать это за него. Так что пришлось Юре снова тащить на себе это костлявое убожество. Вымотался он здорово. И это было только еще утро.

Зато Попов уяснил для себя первый армейский принцип — «В армии справедливости нет». Или есть — но такая, очень своеобразная справедливость.

Затем в школьной столовой — завтрак. Их «подразделение» строилось перед входом, а потом — справа по одному — «бойцы» бегом направлялись в помещение. По идее, вторая колонна должна была начать движение только после того, как последний боец из предыдущей закончит маневр. Однако некие хитроумные товарищи, (неужели так уж хотели жрать?), из второй и даже третьей колонны — оттуда, сзади, — начали пристраиваться в хвост. Пока это делали «правильные» пацаны, все молчали. На свою беду, некий «неправильный» хлопчик тоже влез в это движение. И тут же получил пендель от «правильного». Потом второй пендель — от другого правильного. Хлопчик понесся быстрее, но от ловко поставленной подножки покатился по земле. А потом на это все обратил свое внимание до этого открыто зевавший «Товарищ Сержант», и заставил еще и отжиматься — за грубое нарушение дисциплины.

Так Юра зарубил себе на носу еще одну заповедь — «Не высовываться»! Некоторым, видимо, можно, а вот ему — нельзя. Он бы тоже схлопотал бы такой пендель, сто пудов. И его бы к тому же запомнили бы. А вот это вообще не нужно.

После завтрака всех отправили в спортивный городок — отжиматься, подтягиваться и опять же — бегать. Там прошло все утро.

Потом собирали и разбирали автоматы, ходили строем, а после обеда наступило время для чтения воинских уставов. Сидели в актовом зале школы, и так хотелось спать, что многие начинали кемарить. Тогда «Товарищ Сержант» выбрал двух самых «авторитетных» бойцов — («на гражданке» — парни без определенных занятий) — те взяли толстые деревянные указки, больше похожие на кий для бильярда, и им разрешили бить спящих по рукам. Чем те с удовольствием и занялись.

Попов крепился изо всех сил, и пока избежал удара. А вот его сосед — парень из параллельного класса — задремал. И получил по рукам со всей дури. Он потом долго качал ушибленную руку, но, конечно, даже не «дернулся». Впереди ведь еще были почти все две недели.

А ведь это был только первый день!

Впрочем, это, как оказалось, были только цветочки. Первые несколько дней от высокой физической нагрузки к вечеру ни у кого не оставалось сил, и как только звучала команда «Рота, отбой!» все валились в изнеможении на раскладушки, расставленные рядами в спортивном зале старой, уже не работающей, и вообще предназначенной под снос, школы. Валились в изнеможении и засыпали моментально.

Однако вскоре молодые организмы адаптировались к нагрузкам, да и сами нагрузки заметно снизились — сержанты и старшины явно устали, потеряли энтузиазм, и начали потихоньку филонить. Потому у «бойцов» появилось свободное время.

Вот тут Юра прочувствовал третью — одну из самых страшных армейских заповедей — «Солдат от безделья звереет».

Так как силы к вечеру полностью не растрачивались, потихоньку начались разборки. Сначала начали сводить те счеты, которые у разных парней накопились друг к другу еще до приезда в лагерь. Впрочем, между собой они разобрались быстро, и многим пришло в голову, что гораздо интереснее объединиться, и «наехать» на «неправильных» пацанов. Благо, что «неправильные» пацаны объединяться между собой не умеют.

И в этот момент у Юры случился «залет». Так как целыми днями приходилось бегать по песку и пыли в кедах, то весь этот мелкий мусор набивался в обувь, и в результате на ногах появлялись большие болезненные мозоли — как сухие, так и обычные — белые и водянистые.

Вечером Попов понял, что на утро он не сможет сделать ни шагу: ступни при каждом движении болели так, как будто с них живьем снимали кожу. Юра опрометчиво решил, что завтра он не побежит на зарядку, а пойдет в медпункт. При этом доложить по инстанции о своем состоянии ему и в голову не пришло.

Во-первых, потому, что в этот вечер никого из сержантов в расположении не оказалось — все куда-то свалили.

Во-вторых, потому что он подозревал, что получит от сержантов отказ, и обвинение в симуляции. Таких — с больными ногами — бойцов было много. (Да почти все). Начальник лагеря уже начал ругаться, что больных стало больше чем здоровых. Решение нашли быстро — больных было предложено считать симулянтами.

Так вот, утром Юра остался в спортзале вместе с нарядом, так как медпункт открывался только с 9 часов, но до него он так и не добрался. Через час прибежал взмыленный Гоша, и, вращая глазами, заорал Попову:

— Ты чего здесь забыл? Там тебя все сержанты уже ищут!!

От такой новости Юру пробил холодный пот, и, совершенно забыв о боли, он почти бегом помчался к столовой.

По прибытии он получил затрещину от замкомвзвода, а сержант — командир взвода, отвел его в сторону, расспросил, и заставил отжиматься. Юра отжался где-то раз сорок, а потом силы у него кончились.

Сержант подозвал замкомвзвода — здоровенного, почти двухметрового пэтэушника — и приказал обратить особое внимание на этого «симулянта».

Так как Попов попал на «карандаш». Пэтэушник вообще счел, что теперь у него развязаны руки. Правда, сначала это никак не проявилось. Юре все-таки разрешили сходить в медпункт, где ему обработали раны мазью, налепили пластырь и обмотали бинтом. Но освобождения от «службы» он не получил. Как и всех, его погнали на оборудование ротного опорного пункта. Почва состояла из сплошной, усохшей в сплошной камень глины, и копать полутораметровые окопы и траншеи оказалось сущей каторгой.

Однако Юре было немного легче, хотя бы в моральном плане — он недальновидно решил, что утренний «косяк» исчерпан. Ох, недальновидно. Дело было не в самом «косяке», а в том, что он «высунулся», чем грубо нарушил вторую из недавно открытых для себя армейских заповедей.

Впрочем, до него пока еще дело не дошло. В этот день нашлось немало других «козлов опущения».

Как нетрудно было догадаться, среди такого большого количества подростков, согнанных на сборы из школ, ПТУ и просто с улицы, оказалось немалое количество жирдяев и доходяг. Остроумные сержанты, разухабившись, как будто им и вправду поручили подготовить будущих десантников, извлекли из этих условий немало полезного и познавательного для всех.

Во-первых, был применен принцип круговой поруки — каждый отвечал за всех, и все за каждого. А потому для накачивания пресса на брусья помещались по пять человек, которые брали друг друга за плечи. Поднимались по команде все вместе. Поэтому четверка, или даже тройка «тянущих» тащила за собой одного или двух «бессильных». Ладно, если это был доходяга — он, хотя бы, не весил много. Если же кому-то доставался толстяк, то пиши пропало.

Юриному однокласснику Вите Пуговицину вообще особенно повезло. Им в «пятерку» достались и жирдяй, и доходяга. В результате три раз подняться им таки удалось, но на четвертый раз не только не поднялись, но вообще упали с брусьев. Причем Витя сломал руку.

Впоследствии Юра довольно сильно завидовал Вите белой завистью. Тот отбыл почти неделю, пострадал, но в последующих грязных событиях не участвовал, оставшись «белым и пушистым» со всех сторон.

Во-вторых — бег. Бежать ровным, строгим прямоугольником никак не получалось. Жирдяи и доходяги начинали отставать, ломать строй, задыхаться, и затем в корчах падать на землю.

Таких случаев, как впоследствии в демократической России, когда школьники умирали от бега прямо на уроке физкультуры, в СССР еще не было, (а если и были, то, разумеется, не афишировались), и сержанты отнеслись к таким ситуациям без милосердия. Доходяг сажали на плечи здоровякам, а жирдяев объявляли ранеными, и тащить их приходилось вчетвером, по очереди, но главное — также бегом. И, к тому же, в противогазах.

После пары дней таких упражнений ночью в спортзале начались «разборки» — «правильные пацаны», били, как нетрудно догадаться, жирдяев и доходяг. Потому что пока «правильным» пацанам доставалось так же, как и всем.

Однако тупое месилово скоро надоело его организаторам. Физкультурные упражнения до изнеможения, типа отжиманий и «электрического стула» скоро наскучили. Наконец-то добрались до главного — до издевательств.

Сначала пару жирдяев загнали на пол, и заставили гавкать. Конечно, многие поржали… Но это было не то.

Нашелся эрудированный пэтэушник, и предложил устроить гладиаторские бои. Толпа встретила эту идею с восторгом.

Жирдяи и доходяги были мобилизованы, получили по паре-тройке поощрительных затрещин, поделены на пары, и отправлены на ристалище.

Юра начал догадываться, что дело «пахнет керосином». Как-то он сразу сообразил, что это все пока для жирдяев и доходяг, а потом круг участников начнут расширять. И иммунитета у него нет.

Что делать — сбежать? Это было не в его правилах. Пока он просто стоял в толпе, стараясь затеряться и не попадаться своему замкомвзводу на глаза, и безумными глазами наблюдал за происходящим.

Два жирдяя топтались друг возле друга по площадке, тяжело дыша, и не решаясь начать бой. Толпа загудела. Два «авторитета» вышли с палками на площадку, и «гладиаторы» получили по почкам. Один из них не выдержал, рванулся вперед, и ударил «оппонента» по лицу. Удар был непрофессиональный, слабый и скользящий, как пощечина, но прозвучал он громко. Соперник покраснел, как помидор, а потом с бычьим ревом кинулся на «обидчика». Бой начался. Удары были частые, беспорядочные, но вскоре пошла кровь. Несмотря на это, никто и не подумал останавливать побоище. Наоборот, толстяков подстегивали, и гнали вперед.

В конце — концов, они по-настоящему рассвирепели, и начали бить друг друга так, как будто действительно хотели убить один другого. Наконец, после очередного пропущенного удара толстяк в майке с надписью «Adidas» на груди зарыдал в голос, и упал. Его товарищ по несчастью ударил того ногой в лицо, и адидасовец завалился.

— Мужчина! — захлопали по плечам победителя «правильные» пацаны. — Хоть и жиртрест, но почти мужчина. Иди, расслабься пока.

Самое, наверное, омерзительное, что издевательство было поставлено на спортивную основу. Какой-то любитель наскоро составил список пар, и по итогам каждого «боя» победители должны были идти дальше.

— Пока не останется последний!

Таким образом, толстяки и доходяги, (они же — «глиста в скафандре»), были поставлены перед тяжелым выбором — или биться, чтобы победить, а потом снова драться с еще более сильным соперником, или быть избитыми, но отдохнуть потом. Но не тут-то было!

Во-первых, толпа зрителей не давала никакой возможности филонить, подгоняя противников ударами палок или ног. А, во-вторых, Костя Новосельцев, (вот никогда бы Юра на него не подумал, что он такой окажется — вроде приятный парень был всегда), предложил, «чтобы духи не расслаблялись», устроить для них «утешительные» бои.

Так впервые прозвучало слово «духи», и, видимо, кто-то намотал себе это на ус.

Куда делись все сержанты, старшины и прочие начальники? Да просто уехали в поселок на самогон и сексуальные утехи. Оставили, конечно, своего собственного «козла отпущения», ну а он, в «лучших» традициях советской армии 70-х — 80-х годов, заперся в своей каморке и смотрел телевизор. Происходящее вокруг его не интересовало. А может, он просто боялся связываться — некоторых из «бойцов» он явно знал еще в «гражданской» жизни, и понимал, что выступить против них, да еще и в одиночку, весьма чревато тяжкими физическими последствиями.

Так Юра намертво запомнил еще один закон — «Каждый за себя — один Бог за всех»!

Битвы «гладиаторов» шли до утра. Никто не спал. Никто и не осмелился бы спать. Это означало выделиться. И если ты не «правильный» пацан, то можно было попасть в «расширенный список» гладиаторов. Это понимали все.

— Шухер! — примчался какой-то пацанчик, поставленный на караул. — Сержанты возвращаются.

Было уже около четырех утра. Светало.

— Все по койкам! — скомандовал Топор — самый «правильный» из всех «правильных». (Он имел кучу приводов в милицию, чудом отвертелся от колонии, но попал на сборы вместе со школьниками — советской власти важна была массовость!). — Если кто дернется или стонать начнет, я потом сам закопаю. Лично!

Толпа рассосалась в мгновение ока. Пять минут, и все лежали так, как будто ночью мирно спали.

Еще два часа — и подъем!

То, что поспать удалось всего два часа, Юра чувствовал очень хорошо. Правда, и всему командованию после не менее бурной, (только гораздо более приятной ночи), было не очень хорошо. Потому на службу они «забили». «Личный состав» разбрелся кто куда. В основном, спали.

Сон этот, как чувствовал Юра, был не к добру. За день «правильные» пацаны набирались сил, чтобы потратить их ночью. А как они собирались их тратить — он уже видел.

Где-то за два дня до окончания сборов, (то ли сами решили, то ли кто убедил), сержанты решили показать всю будущую армейскую жизнь до конца. А именно — самым убедительным образом объяснить, как выглядит «дедовщина», и с чем ее едят. А может, просто решили так пошутить над «духами», да не подумали, чем эта шутка закончится.

Со смехом выбрали они самого дохлого «дохода», объявили его почетным «дедушкой», запретили трогать под страхом расправы.

А затем началось производство «духов» в «черпаки». Для этого принесли табуретку, и сержанты, выбрав замкомвзводов, и некоторых других «правильных пацанов», без особого рвения постучали им по жопе этой табуреткой, и объявили, что теперь они «черпаки». Далее их также быстро произвели в достоинство «дембелей», а затем сержанты, заварившие всю эту кашу, куда-то мирно свалили, предоставив самому личному составу разбираться, кто теперь будет «духом», кто «черпаком», а кто «дембелем».

Юра так потом и не понял, то ли они и правда были наивными чукотскими юношами, что мало похоже на действительность, то ли просто «забили» на все. Последнее скорее соответствовало истине.

Вот тут-то и началось… В «черпаки» принимали далеко не всех.

В рядах «духов» остались все участники «гладиаторских» боев. Но и остальным пришлось туговато. «Дембеля» рассматривали каждую кандидатуру в отдельности, и решали, кто и сколько ударов табуреткой по пятой точке должен получить, чтобы перейти хотя бы в разряд «черпаков».

Впрочем, кто хотел остаться «духом», тот мог ничего и не делать… Но «духом» оставаться не хотел никто.

Дошла очередь и до Юры.

Дембеля скептически осмотрели его, и вдруг один сказал:

— Да это же тот, кто жрать любит! Он из строя сзади выбегал! Еще пендель получил… Э-э-э, чувак… Ты практически «дух».

Сердце у Юры ухнуло вниз. Всего-то раз поддался он стадному чувству, и вот — подставился.

— Тебе надо одиннадцать раз получить, — сказал Паша Молчун. — Или оставайся «духом».

Юра кивнул головой. Молчун взял табуретку, Попов нагнулся, и табуретка с силой ударила его в зад. Ощущение было такое, что позвоночник вылетит наружу через рот.

Юра выдержал только пять таких ударов, а потом отскочил, и закружился на месте от боли.

«Дембеля» заржали. Юра так и не понял, засчитали ему переход в «черпаки» или нет.

Зато как обидно было смотреть, как его одноклассник получил всего один щадящий удар, и с обалденно — обрадованным видом отошел в сторону. Попов подумал, что хотя раньше он почти дружил с этим парнем, теперь между ними пролегла пропасть — он никогда не забудет этой глупой, (а может, и не такой уж глупой), радости на его лице.

Прием окончился. «Дембеля» заменили сержантов, и повели «духов» и «черпаков» на занятия. «Духи» бегали, «черпаки» отжимались и подтягивались. Потом они менялись местами, и все начиналось снова.

Потом занимались строевой подготовкой, проходя парадным маршем перед каждым «дембелем» отдельно.

Это было слегка унизительным, но еще не самым страшным. Самое страшное, как чувствовал Юра, будет вечером и ночью в расположении. Увы, он не ошибся.

Сержанты и все прочее руководство испарилось, — до конца сборов оставалась одна ночь, и они, очевидно, собирались напоследок, как следует оторваться в поселке. Водка, самогон, бабы и прочие прелести. А потом возвращение домой — многим к семьям… И все — с женой не очень-то выпьешь, и к шлюхам не сбегаешь.

А чего? «Дембелей» они назначили, пусть оправдывают доверие, и личный состав в руках держат.

Они и держали.

Было еще светло, когда «первичные дембеля» начали воспроизводить «вторичных». Сами выбирали, кого считали нужным, и «производили». Процедура была простой: один из «первичных» называл фамилию, окосевший от восторга товарищ должен был выйти из строя, встать на табуретку, и громко назвать свои фамилию, имя и отчество. Очень громко — потому что, по правилам, «черпаки» должны были называть «дембелей» только по имени — отчеству. Приказ «дембеля» — закон для «черпака», а «дух» — это даже и не человек.

Тут и началось. Вылетел какой-то окосевший от счастья и наглости «дембель» — казах, позыркал своими узкими глазами по строю, и остановился на Юре.

— Ты! — заорал он, указав на него грязным пальцем. — Ты! Быстро! Принеси мне… (Он забыл, или не мог сообразить, чего хочет). Принеси мне сигареты! Они лежат на моей кровати, под подушкой. Быстро!!!

Неведомая сила подхватила Юру Попова, и бросила выполнять приказ этого тупого, узкоглазого ублюдка, вся сила которого в этот момент был только в том, что он оказался, непонятно по какому праву, частью единой силы, против которой Юра пойти не посмел. Он остро чувствовал, что мир сошел с ума. Что сейчас здесь есть одна сила — это Тьма. И что эти «дембеля» просто слетели с катушек, потеряли вообще представление о реальности, и сейчас любого, кто выступит против, начнут бить, ломать, стирать в порошок, не думая о последствиях, или считая, что могут противостоять всему упорядоченному миру — их же много.

Неожиданно «дембеля» объявили отбой. Все «черпаки» и «духи» тут же попрыгали на раскладушки, и замерли. А потом… А потом Юре очень захотелось убежать куда-нибудь в ближайший лесок, или в степь, или еще куда… Спрятаться, залечь… И это, наверное, было бы самым правильным. Но он был «дисциплинированным» мальчиком. Он не осмелился это сделать. А зря! Ох, зря…

Потом, уже много позже, он считал, что если его предало государство — в лице командиров, (ведь не он сам их себе выбирал), то он этому государству уже ничего не должен. Плевать на него! Выживать надо самому! Любым способом… А потом, спустя еще какое-то время, все-таки решил, что любым способом нельзя. Нельзя! Потому что есть такие способы, от которых всю оставшуюся жизнь будет стыдно…

Его словно что-то толкнуло. Он открыл глаза, и увидел, как через три раскладушки от него, «дембеля», ухватив «черпака» за руки и ноги, потащили его куда-то к выходу. Тот обреченно молчал, потому что еще два «дембеля» держали в руках по дубинке, и им явно не терпелось пустить их в ход.

Юре крайне захотелось залезть под одеяло с головой, уснуть, проснуться, и чтобы все уже кончилось… Но такое только в сказках бывает.

Не прошло и часа, как подошли два пэтэушника, сдернули одеяло, сказали — «Вставай!» — и потянули Попова за собой. Они были так деловиты, так уверены в себе… Юра встал, чувствуя, как в животе все обрывается, и ухает со страшной силой куда-то вниз, и побрел за ними. В голове билось одно — «Это не со мной! Этого не может быть! За что? За каким чертом? Что я им сделал? Почему?».

Они зашли за угол здания, там уже был еще один парень — высокий, нескладный. Из какой-то другой школы. Юра раньше в городе его не встречал. Здесь только в первый раз и увидел.

— Электрический стул! — сказал один из двоих мучителей.

И Юра, и долговязый прекрасно знали, что это такое. Они подошли к стенке, оперлись на нее спинами, и согнули ноги, как будто и правда, сидели на стуле. Это нехитрое упражнение приводило к тому, что через какое-то время ноги так уставали, что начинали ходить ходуном, словно через них действительно пропускали электрический ток.

Для верности истязатели вручили Юре и второму бедолаге в вытянутые руки по школьному стулу: легкому — из алюминия и фанеры. Но вместе с неудобной позой ног это доставляло дополнительные мучения.

Где-то с другого конца этого же здания слышались гогот, крики, треск. Там тоже царило «веселье» — только народу там было явно больше.

Долговязый не выдержал первым. Он закричал: «Я не могу больше!». Бросил стул, и сполз по стенке. Юра стоял.

На долговязом начали отрабатывать удары. Видимо, парни из ПТУ занимались чем-то вроде каратэ, потому что били они с ноги и в грудь, и в голову, и в живот. Долговязый скоро засипел, и отключился, перестав даже дергаться.

— Э-э… — недовольно протянул один из пэтэушников другому. — Ты чего, дурак, перестарался! Убьешь ведь!

— А-а… Херня это все. Ничего нам не будет! Если что, поймаем его еще раз в городе, и точно на перо посадим.

— Эй, ты, Мурзилка! — Внезапно повернулся «отмороженный» к Юре. — Усек? Молчи обо всем, что здесь было. А то мы тебя найдем, и тебе мало не покажется. Понял!!

Юра кивнул головой, и тут же получил ногой в челюсть. Ощущение было такое, что голова лопнула. О повалился на землю, и уже, наверное, получил бы еще один удар куда-нибудь, но тут появились еще двое «отмороженных».

— Кидайте этого урода! — закричали они. — Там Кашалота вафлят! Просто цирк! Пошли быстрее!

Еще один пинок он все-таки получил, но вскользь. Мучители ушли.

Юра поднялся на ноги, они были как ватные. Челюсть горела огнем.

Как оказалось впоследствии, перелома все-таки не было, но недели две ничего жевать он не мог. А родителям сказал, что сорвался с турника. Отец все порывался пойти разобраться с этими организаторами лагеря, но Юра отговорил, убедив, что одноклассники засмеют.

(Потом, несколько лет спустя, эти два друга — мучителя, которых Юра запомнил на всю оставшуюся жизнь намертво, все-таки влипли. И очень крупно. Они изнасиловали — будучи в состоянии полного алкогольного умата — какую-то первую попавшуюся им по дороге девчонку. Но она оказалась, на их несчастье, дочкой замначальника милиции.

Так как они были в таком состоянии, что могли трахнуть даже дерево, то этот факт, который бедная девчонка до самого конца пыталась довести до их мутного сознания, так и не дошел.

Разъяренный отец сумел добиться, чтобы им дали приличные сроки, и, приложив некоторые усилия, сделал так, что на «зоне» их моментально «опетушили». Девочка долго лечилась у психиатра, а крайне злопамятный отец контролировал, чтобы производством сексуальных утех для партнеров два насильника занимались как можно чаще — почти непрерывно. И добился-таки своего. Оба ублюдка повесились).

Кашалота таки завафлили… Чем он так прогневил судьбу, непонятно, но хуже всех весь этот ужас закончился именно для него.

Мама — уборщица, и отчим — алкоголик, в общем-то, надежд на возмездие не оставляли. По большому счету, мальчику надо было бы попасть в «трудные», но… Чтобы быть «трудным», нужно иметь какой-никакой, а характер. У Кашалота такого не оказалось. Бесхарактерный юноша, да еще попал под такой пресс…

На следующий день приехали автобусы, начальник лагеря объявил всем «юнармейцам» благодарность за хорошее проведение сборов, и отчалили по домам.

Только осадок от всего этого остался навсегда. Что-то пропало в отношениях между одноклассниками. Теперь каждый смотрел друг на друга, а про себя думал — «а что ты делал в лагере»? Те, кто попал в «дембеля», уже не могли нормально общаться с теми, кто остался в «черпаках», не говоря уже о «духах».

Девочки почувствовали это очень быстро. Раньше класс был дружным, атмосфера была теплой, веселой.

В десятом классе повеяло холодом. Нет, и улыбки, и шутки были. И веселье было… Но уже не то. Чувствовалась натянутость, напряженность… Недоверие.

Девчонки пытались выяснить причину, но как на стену натолкнулись. «Черпаки» и «духи» не очень-то хотели, чтобы все знали об их «униженном» положении, а вот «дембеля», на удивление мудро, сообразили, что не всем девочкам понравится их «выдающийся» успех. Женское поведение непредсказуемо… Мало ли…

И самое главное — все до одного помнили, что перед окончанием десятого класса военные сборы для старшеклассников обязательны. Чтобы получить хорошую оценку по НВП, сборы нужно было посетить обязательно. А хорошую оценку хотели все.

И что? Весь тот кошмар, который пришлось пережить в последнюю ночь сборов, будет с самой первой ночи? Все именно так и думали. И именно это отравляло всю школьную атмосферу в течение десятого класса. Словно посреди веселого бала зловещий звон старинных готических часов напоминает всем о неминуемой смерти.

Готовится к сборам начали заранее — кто как мог. Кто начал движения в сторону медицины — как бы получить освобождение. Кто подстраиваться под «правильных» пацанов. Кто-то начал ходить на каратэ — благо таких секций в этот год появилось много.

Юру торкнуло немного по-другому. Он смотрел глубже. Он увидел, что такое «дедовщина». И ему пришло в голову, что недельные сборы — это, конечно, страшно. Но намного страшнее — это два года в армии.

И даже не боль и побои его испугали. Хотя и это было очень, реально очень страшно.

Еще хуже было чувство страшного унижения. Никогда до этого Юра Попов не переживал такого чувства.

Унижение и бессильная ненависть. Чувство собственного ничтожества. Причем ничтожества незаслуженного. Когда какой-то ублюдок, тупее, хуже, гаже тебя, может помыкать тобой, и сделать с тобой все, что придет в его отмороженную голову.

Хуже того — таких ублюдков много, и они очень быстро объединяются.

Противостоять им в одиночку — невозможно. Бежать из армии нельзя — это преступление. Терпеть это — не хватит никаких сил. И можно сойти с ума.

Решение пришло. Юра решил нанести «дедовщине» упреждающий удар — стать военным самому. Поступить в военное училище, и стать выше всего этого. Уж на кадровых офицеров-то «дедовщина» точно не распространяется.

Военрук, заполнявший в выпускном классе анкеты, и имевший соответствующее задание от военкомата, пришел в восторг. Он принес список военных училищ, и предложил Юре определиться заранее, куда он собирается поступать. Из всех училищ Попова заинтересовало Ленинградское артиллерийское. В Ленинграде жили дальние родственники отца, у которых они даже как-то, очень давно, были в гостях. Так что можно было рассчитывать хотя бы на несколько дней гостеприимства — в период поступления.

Родители отнеслись к выбору сына спокойно. «Ну, училище — так училище», — сказал отец. «Может, до генерала дослужишься!» — засмеялась мама. Он намекнул им про ленинградских родственников, и они тоже согласились, что на несколько дней на них вполне можно рассчитывать.

Военрук пообещал всевозможную помощь не только со своей стороны, но и со стороны военкомата.

А вот с каратэ все шло много хуже. Тело оказалось негибким, плохо растягивалось, хотя Юра старался.

«Тебе бы на бокс ходить надо!» — скептически кивал головой тренер. Но Юра не соглашался.

Во-первых, зал для занятий был недалеко от дома. А главное, это то, что большинство Юриных одноклассников ходили именно сюда вместе с ним. Кое-кто отсеялся, не выдержал, но остальные добросовестно терпели, и подсчитывали синяки и шишки. Все готовились к предстоящим сборам, и никто не сомневался, что новые сборы будут еще страшнее предыдущих.

Однако все вышло совсем не так. Все-таки это были школьные сборы — не было никаких пэтэушников, никаких «правильных пацанов» с улицы — только школьники. Это, конечно, ситуацию смягчило, но не так уж и сильно. Прошлогодняя зараза дала свои плоды. И среди десятиклассников были «конкретные дембеля».

Так что побоище случилось в первую же ночь. Многие привезли с собой нунчаки, и не преминули пустить их в ход. В этот раз дрались школа на школу. Юра смутно помнил битву. Почти сразу он получил ногой по голове, а потом уже кого-то бил сам, снова получал удары, затем, в конце — концов, вывалил в сторону от боя, и свалился в кусты, где и пролежал почти до рассвета.

И Бог его знает, чем бы все это закончилось, но произошло непредвиденное. Двум новичкам, которые в прошлом году на сборах отсутствовали, так конкретно объяснили разницу между «духами», «черпаками» и «дембелями», что они чухнули в первую же ночь. И вместо того, чтобы помалкивать, сразу рванули в милицию.

Неожиданно быстро среагировала прокуратура — у одного из парней там были родственники. Не такие близкие, чтобы пойти на крайние меры, но и не такие дальние, чтобы не обратить на это внимание.

Парни заложили тех, кто их бил, приехал прокурор, и имел беседу с так называемыми «дембелями». Он популярно объяснил им, что они уже большие мальчики, и получат немаленький срок за свои деяния. И могут считать, что сломали себе жизнь.

«Доносчиков» на сборы, естественно, не вернули — им зачли сборы «автоматом», а вот «дембеля» резко присмирели, и оставшиеся четыре дня прошли тихо.

Юра получил почетную грамоту за отличное несение службы — это порекомендовал военкомат — а потом начались выпускные экзамены, и, собственно говоря, поступление…




******



Нет, характера Юре все-таки не хватало. Не было армейской жилки. Подчиняться он мог легко, физические нагрузки переносил без особого напряжения, техническая часть трудностей не вызывала.

Но вот командовать кем-то… Нет, на это нужны врожденные способности. Зря говорят, что лидерами не рождаются, а становятся. Неправда это. Именно что рождаются. А если нет врожденных способностей — ничто не поможет…

У лидера всегда есть уверенность. Даже если ошибается… Видят, чувствуют, что ошибается, но… Но все равно верят, надеются и слушают. И прощают. Может еще и потому, что настоящий лидер всегда найдет, на кого свалить свою вину.

А вот если подчиненные чувствуют неуверенность… Слабинку чувствуют… То все — сядут на шею, и ножки свесят.

Полковник Баранов часто говорил Попову:

— Не туда, юноша, ты поступил. Ох, не туда. Тебе бы в службу РАВ надо — с техникой возиться поболее, с личным составом — поменее. Тебя же бойцы с говном живьем сожрут. Я даже не представляю, что ты с ними будешь делать.

— Ну что делать, — нагло отвечал Попов. — Буду служить, как смогу. А там видно будет. Увольняться, во всяком случае, я после училища не собираюсь. Я не для того здесь время трачу.

— Упорный, — не понятно, то ли с уважением, то ли с сарказмом, протягивал полковник, — может, что и получится из тебя. Не боги горшки обжигают…

В общем, не все так уж и плохо получилось. Попал Юра в часть под команду своего же выпускника ЛАУ, только учившегося на два года старше. Причем оба друг друга помнили. Игорь Шлейников как раз таки, в отличие от Юры, техническими знаниями не особо блистал, зато характер имел крайне волевой, и с личным составом проблем не имел. Хотя контингент ему достался еще тот — половина славян, половина лиц кавказской национальности. И если со славянами управляться Шлейникову было легко, то с кавказцами были разборки. В конце — концов, статус-кво удалось установить, а дальше все покатилось по накатанной колее.

Юра попал «под крыло» Игоря, и горя не знал. На его долю досталась техническая часть — боеприпасы, вооружения, карты, стрельбы и прочая, а безоговорочное подчинение личного состава обеспечивал командир батареи. Правда, такое безмятежное служебное счастье длилось недолго. Командир бригады решил, спустя год, что такое «санаторное» существование для кадрового офицера, когда в соседнем батальоне загибается под руководством «банды пиджаков» полноценная минометная батарея, недопустимо.

Так, в самое короткое время, недавний новоиспеченный лейтенант стал комбатом — не командиром батальона, конечно, а командиром батареи. Сокращение звучит одинаково…

Попов пришел «на руины». Конечно, подразделение функционировало — караулы и кухню еще никто не отменял, но на счет обучения было глухо. «Пиджаки» сами имели смутное представление о своей боевой специальности — что они могли объяснить личному составу?

Юра вздохнул, и начал анализ обстановки. Что имелось в наличии? С чего нужно было начинать?

Из офицерского состава имелись три «пиджака» — два старших лейтенанта, один — лейтенант. Оба старлея служили последние месяцы своего двухгодичного срока, и уже практически считали дни. Рассчитывать на них было сложно. Правда, один был из местных — а это позволяло в какой-то степени решать вопросы с кавказской частью личного состава, а второй — огромный как шкаф, и пудовыми кулаками. Это неплохо воздействовало на славянскую половину батареи.

Попов обнаружил в оружейке несколько не разобранных 82-мм минометов, ДАК, «сачок», две буссоли, ПУО… Все было новое, почти в смазке — очевидно, что никто к ним не прикладывался.

«Надо проводить занятия», — подумал Юра, — «все под рукой. А потом и на стрельбы, Бог даст, съездим… Плохо, конечно, что «пиджаки» ничего не делали, но, по крайней мере, ничего не испортили!».

Попов с горечью подумал о машинах. «Шишиги» хранились в боксах, в парке, и хотя числились под охраной караула, многие запчасти с них — наиболее ценные — были украдены. Из трех машин едва можно было бы собрать одну, годную для передвижения.

— В общем, принимай технику как есть, — сказал командир батальона, — а с «пиджаками» я поговорю. Им скоро увольняться… Но уволиться им будет нелегко, пока технику не восстановят. Пусть деньги собирают, покупают отсутствующее… А ты запчасти ценные, мой тебе совет, в парке не храни. Держи здесь — в казарме в каптерке у старшины. Старшина у вас хороший — ничего не уйдет отсюда. Лучше пусть водители перед выездом помучаются, поставят все, что надо — заодно и практику пройдут, а у тебя имущество все в порядке будет. В парке там проходной двор — прапоры наши собственные и тырят ценности. Как еще до боеприпасов не добрались, интересно?

«Пиджаки» покряхтели, конечно, но деньги собрали. После длительного разговора с командиром батальона.

Юра взял с собой на авторынок зампотеха, и под его чутким руководством практически сразу купил все, что ему было нужно.

— Наверное, наши же запчасти и покупаем, — грустно пошутил зампотех. — При коммунистах за такие дела у нас полчасти расстреляли бы. А сейчас все можно. Власти нормальной нет, порядка нет, никто государство не боится. Бандитов боятся. Смута, короче. Смутное время.

Старшина, конечно, в восторг не пришел. Попову пришлось проставиться — четыре бутылки водки, и две большие жареные курицы. После этого старшина записал все, что получил, прикрепил к каждой детали маленькую липкую бумагу с номером, и разложил по свободным полкам.

Другой проблемой стала сама канцелярия. Помещение было невероятно задрипанным. Нужно было менять полы, клеить обои, заменить стекло в окнах… Сама казарма была еще в относительно неплохом состоянии — старшина постарался. А вот канцелярию он делать отказался категорически — «Это забота командира батареи» — сказал. «Будет нормальный командир — сделает под себя».

Теперь, действительно, нужно было делать «под себя».

В личном составе оказались и плотник, и отделочник. Единственная, но, пожалуй, основная сложность состояла в том, что ба этих ценнейших кадра пребывали в непрерывной командировке — где-то что-то строили и отделывали. Иногда их отлавливал старшина. Самому Юре увидеть этих двух бойцов не удавалось. Он было рыпнулся к командиру батальона, но был мгновенно осажен.

«Эти в распоряжение комбрига отданы. Бесполезно дергаться. Воспитывай кадры в собственном коллективе», — сказал комбат. — «Главнейшую заповедь помнишь? Не можешь — научим, не хочешь — заставим».

Заставлять надо было еще много. Учебно-материальная база отсутствовала в принципе. «Пиджаки» даже не знали, что это такое. Как, собственно говоря, что такое батарейная документация. Из всего, что было нужно, присутствовала только штатка. Да и та — оформлена кое-как. Хорошо, что хоть у старшины с бумагами было все в ажуре.

Отъевшийся не по-детски каптерщик Салтыков все распоряжения старшины выполнял особо добросовестно, ибо и жизнь каптерная его вполне устраивала, да и бит сильно за провинности был он пару раз, что, видимо, запомнил надолго.

С расписанием занятий было полная «задница». Роль писаря в роте исполнял какой-то бедолага, не освобожденный от исполнения ни одной из остальных своих обязанностей. В результате его тащили, буквально рвали на части все, кому он был нужен. Из столового наряда забирали в канцелярию писать расписание, из каптерки тащили с матюками обратно в столовую…

Эту проблему Попов решил мгновенно. Сходил в штаб, поговорил с начальником, и убедил его, что так дальше жить нельзя. Акимов был сообразительным капитаном — по крайней мере, в том смысле, что прислушивался к голосу разума. Итогом переговоров стала новая система, при которой в штаб добавился еще один боец, и штабные «голованы» начали методично писать расписания для всего батальона. Одному из «пиджаков» требовалось только зайти в штаб и забрать готовое расписание, чтобы повесить его в казарме.

Пользуясь расположением своего бывшего командира батареи, Попов через третьи руки достал два пустых ящика из-под артиллерийских снарядов, и один — из-под мин. Это была основа для учебно-материальной базы. А теперь нужны были флажки, картон и пластик для схем, материал для нарукавных повязок…

Да, честно говоря, все было решаемо. И «пиджаки» не такие уж тупые и ленивые — они и рады были бы соответствовать своим должностям, только не знали — как? И деньги были, чтобы купить обои, ДСП, картон и прочий нужный материал. Не так уж и много денег на это требовалось.

Не было главного — личного состава. Вот это была настоящая проблема. Батарея была и по форме не укомплектована, а уж по сути… Просто плач иерихонский и скрежет зубовный.

Всего имеющегося состава набиралось как раз на караул, потом на дневальных по казарме и кухонный наряд. И еще человек семь в штатке только числились: два уже упомянутых супер-пупер специалиста, два — самовольно оставивших часть, и еще трое — каких-то блатных, которые в части только числились.

«И не дай Бог», — сказал старшина, — «чтобы они прибыли к нам. Не дай Бог! Никому не поздоровится. Я их один раз видел». Он многозначительно скривился, и Юра глупых вопросов задавать не стал.

«Молчи и за умного сойдешь».

В общем, как-то так быстро выяснилось, что заниматься-то времени и нет. Несчастные солдаты переходили из одного наряда в другой, порой не успевая даже толком выспаться, а уж обременять их занятиями казалось просто бесчеловечным.

Юра снова пошел к начальнику штаба. Акимов внимательно выслушал лейтенанта, улыбнулся грустно, и начал перечислять все текущие обязанности, которые лежат на личном составе батальона, сколько людей должно быть в идеале, сколько их есть по штату, и сколько — на самом деле.

— Я все это знаю, — упрямо мотнул головой Попов. — Но если завтра война, если завтра в поход? С кем идти? Они же ничего не умеют!

— Ну, — посерьезнел начштаба, — стрелять-то из автомата они умеют — мы их на стрельбы несколько раз возили всех. А большего им и не нужно.

— Это почему? — несколько опешил Юра от такой циничной прямоты.

— Потому, — закурил Акимов. — Ты знаешь, если завтра война, то из нашей бригады реально выставить, в лучшем случае, полноценный батальон. В этом сводном батальоне будет минометная батарея. Но она будет из первого батальона. А твоих гавриков распихают в пехоту. Или в минометку — но только на усиление. Мины таскать, скажем. А там они быстро научатся всему, что надо.

Попов погрустнел — опустил голову, пожевал губами, и хотел было уже уходить, но Акимов его остановил.

— Да ты не парься, — сказал он. — У тебя время свободное есть? Есть. В караул «пиджаки» ходят, в столовую старшина, по роте — два сержанта- контрактника. Тебе сейчас главное что? Сохранять технику. Ты с авто разобрался?

Юра кивнул.

— Вот, правильно! Чтобы все было цело. Документацию сделал? Сделал? Молодец! Для проверяющих наших самое главное что — чтобы все было красиво. В суть они не вникают. Не маленькие. Сами понимают, что лучше не знать. Тебе только учебно-материальную базу надо сделать. Чтобы была красивая, образцово-показательная. Сделаешь, и храни до лучших времен. Может, и настанут такие времена…Кстати, как канцелярия?

«Компромисс — искусство возможного». Юра ответил, что дел много, но делать некому. Во-первых, некогда, а во-вторых, среди его бойцов нет таких спецов, которые могли бы этим заняться. Кто после школы попал в армию, вообще ни черта не умеет, кто на менеджера учился — тоже бесполезные люди. Были два специалиста…

— Ладно, — проникся начштаба, решив, видимо, все-таки хоть чем-то помочь. — Я тебе на три дня твоих плотника и отделочника верну. Но только на три, не больше. А ты уж, будь добр — приготовь материалы, чтобы они без дела не сидели ни минуты.

Улыбнувшись про себя, Юра вышел из штаба, и сразу отправился за отъевшимся каптерщиком. Тот, как и ожидалось, был у себя в каптерке, но на решительный стук, видимо, решил не открывать, а затаился.

— Салтыков! — заорал Попов. — Открывай, быстро! Я знаю, что ты здесь. Хуже будет.

Дверь открылась:

— Я не знал, что это вы, товарищ лейтенант!

Подняв еще одного дневального, Юра вместе с каптерщиком на легковом автомобиле контрактника Джунусова съездили на строительный рынок, набрали всего, на что хватило средств, и вернулись обратно в расположение. Несмотря на нытье Салтыкова, все было помещено у него в каптерке.

— Ничего, — утешил каптерщика Попов. — Это совсем не на долго.

И, правда, начштаба выполнил свое обещание. Изумленные от небывалого распоряжения, плотник и отделочник вернулись в расположение. Им уже давно казалось, что часть и казарма — это что-то далекое, фантастическое… И вот на тебе!

Выглядели они довольно справно: коренастые, явно не голодающие, крепкие, чистые, как ни странно… Хотя что тут странного — работали они не абы где, а на самых ответственных объектах — у нужных людей. Нужные люди, в большинстве своем, соображали, что слишком по-хамски относится к специалистам — чревато. Могут что-нибудь запороть незаметно, а потом все это вылезет, когда их уже и след простынет. Ищи потом. А если подойти к человеку по-хорошему, в разумных, конечно, пределах, чтобы на голову не сел, то можно рассчитывать и на качественную работу. В общем, хотя отдыхать бойцам строительного фронта и не давали, но и в отношении снабжения не обижали.

— Товарищи солдаты! — обратился к ним Юра с легким сарказмом. — Я понимаю, что вы изумлены и поражены возвращением в родную батарею. Так вот что… Нужно сделать канцелярию, и учебно-материальную базу. Чем быстрее управитесь, тем быстрее покинете казарму. Ясно?

— Из чего делать-то? — угрюмо спросил плотник. — Или опять скажете — с материалами или деньгами и дурак сделает, а вы вот без них обойдитесь?

Попов ехидно улыбнулся, и повел их в каптерку. Они осмотрелись, и немного повеселели:

— Это меняет дело. Скоро все сделаем.

Они действительно заторопились. Торопливости особенно помог резкий переход от сытных хозяйских харчей на скудный рацион обычного бойца. Краем уха Юра услышал, как вечно хмурый плотник жаловался отделочнику:

— Как можно эту сечку жрать? У нас дома собаке такую гадость не давали! Масла дают тут, как украли! Чай без сахара, компот — пресный. Хлеба, твою мать совсем, не хватает! Рыба эта красная — килька — задолбала уже. Вон, у Магомеда каждый день макароны с тушенкой были, и сахара — сколько влезет…

Отделочник сильно расстраивался по другому поводу:

— Курить вообще нечего. У меня кончились нормальные, тут, блин, уроды местные все порастаскали. Уже уши вянут.

— А «Астра»?

— Да я такую гадость не курю. Чего я — полгода «Винстон» курил, а теперь на это гавно переходить? Здоровье гробить?

Юра, постояв, все-таки в канцелярию вошел.

— Ну, как дела? — бодрым голосом спросил он. — Скоро нас покинете?

— Стараемся, — ответили оба немного вразнобой.

Полы бойцы уже перестелили, и теперь они, наконец-то, перестали скрипеть. Нарядные, чистые, новенькие плинтусы радовали глаз. Но больше всего Юре нравились обои. Эти обои он захотел с первого взгляда.

Они были сделаны под красный кирпич, увитый зеленым плющом. Не хватало только камина, чтобы вообразить себе комнату в замке.

И, вообще-то, если бы было можно, Попов сделал бы в канцелярию железную дверь. Старая деревянная была испещрена латками, так как в нее постоянно врезали новые замки, и заделывали повреждения от ударов. Кто и зачем в нее бил — выяснить почему-то не удавалось, но били часто.

Заменили разбитое стекло в окне, заделали щели — и в комнате сразу стало гораздо теплее. Теперь в нее стало приятно заходить с холодной улицы — можно было погреться, посидеть на новом стуле, полюбоваться новым чистым полом, красивыми обоями…

Все нужные рамки, таблички, указатели и прочую деревянно-пластиковую основу «братья — умельцы» сделали быстро. А вот рисовать что-то на них, и оформлять отказались категорически.

— Не наше это дело, — сказал, как отрезал, плотник, шмыгнув носом, — у нас руки под это не заточены.

Юра пошел к начштабу, честно доложил, что специалисты ему больше не нужны, и обрадованный Акимов тут же куда-то позвонил, и пообещал, что нужные бойцы сегодня же будут на объекте.

Попов помялся, но все же пересилил себя:

— Товарищ капитан! Тут такое дело… Бойцы сделали все, что могли… Но мне для учебной базы нужен теперь хороший писарь, чтобы все таблички оформить…

К его удивлению, Акимов даже не задумался, и не стал что-то «втирать»:

— А в чем дело? Приноси все сюда — в штаб. Объясни только Подоляку, Шаршакову и Гайворонскому, что именно им нужно сделать — и все!

Юра, подумал, что это, конечно, здорово, но ведь они могут год все это делать, если их конкретно не подстегнуть. Так он честно и сказал:

— Если вы, товарищ капитан, им лично не укажите…

Акимов засмеялся:

— Да понятно, можешь дальше не продолжать! Я им сам скажу. Оформлю как свое личное поручение. Только уж что где рисовать и писать ты им сам будешь указывать.

— Хорошо, — ответил Юра. — Время у меня есть — буду сидеть у них над душой, пока не сделают.

Начштаба сразу посуровел:

— Только ты смотри того — не переусердствуй! У них и текущей работы очень много. Ты мне планы тоже не срывай!

— Нет, нет, никоим образом! — Попов даже перекрестился. — Упаси Бог! Буду соблюдать личные и общественные интересы. Баланс — в смысле.

— Ты так не выражайся! — засмеялся Акимов. — Ты же артиллерист, а не замполит! Не пугай меня. Ха-ха!…

Короче, УМБ нужна, и надо ее сделать красиво.




*****



Впрочем, довольно скоро все эти важные для обычной армейской жизни вещи сразу отступили на второй план. Началась первая чеченская война. Первоначально, видимо, командование планировало обойтись без участия бригады, но события развивались в таком непредсказуемом направлении, что скоро начальству понадобилось пустить в дело все, что только можно было собрать боеспособного в округе.

Как абсолютно точно предсказал Акимов, из всей бригады можно было собрать в лучшем случае батальон.

В первую очередь загребли всех водителей — даже тех, у кого не было закрепленной техники, а были хотя бы соответствующие права. В сводный батальон свозили технику, которая еще оставалась на ходу. В частях решили оставить только технические и дежурные машины — без которых жить в расположении было вообще невозможно.

Попова, как он и предполагал, включили в состав минометной батареи — старшим офицером. Командиром батареи назначили Шлейникова, так что Юра даже несколько расслабился — за его спиной, как ему казалось, можно особо не напрягать голову, а просто делать то, что говорят.

С Юриной же минометкой, как и предсказывалось, произошло следующее. Часть отправили в бессменный караул, часть в пехоту — на усиление, а четырех человек Попов все-таки забрал с собой. К сожалению, даже расчет составить из них было нельзя, так как к миномету за время службы они толком и не подходили. Однако Юра рассчитывал, что ему удастся раскидать их по другим расчетам, а потом — после того, как они на практике наберутся опыта — все-таки сделать из них отдельный собственный расчет. Он почему-то надеялся, в глубине души, что после того как конфликт утрясется, эта четверка поможет ему начать нормальное обучение личного состава боевой работе. Наивный!

Потом началось непонятное.

Сначала на плацу, где было общее построение бригады, объявили, что минометная батарея никуда не поедет. Она остается, вместе со всем офицерским составом, в расположении. Юра даже и не знал — радоваться ему или огорчаться? С одной стороны — новости о больших потерях к этому времени дошли до всех, с другой стороны — определенный настрой уже был, и оставаться в части не хотелось особо никому. Был тут один момент…

Грубо говоря, уверенности, что здесь будет безопаснее, чем в самой Чечне, не было никакой. До границы Ичкерии было рукой подать, сочувствующих аборигенов было полно, и ходить по городу без оружия… Становилось несколько напряженно. А почему бы чеченцам и не напасть на часть, тем более, если большая, и самая боеспособная ее часть оставит расположение? Не будут ли оставшиеся завидовать ушедшим?

Юре почему-то казалось, что, наверное, будут. В общем, он все-таки расстроился.

Потом, на следующее утро, оказалось, что личный состав остается здесь, а вот кадровые лейтенанты, старшие лейтенанты и капитаны будут переброшены вертолетами прямо в Грозный. Юру включили в список, он прибыл с вещами в третий военный городок, и, ожидая вертолетов, господа офицеры нарезались до поросячьего визга — водку запивали шампанским, закусывали жареными семечками… Утром выяснилось, что вертолеты не прилетели, приказ отметили, и почти все офицеры остались на месте.

Единственные, кого все-таки отправили в одной обычной «шишиге» — оказались офицеры — связисты.

А потом из части забрали практически всех срочников — водителей. На «дежурки» оставили контрактников, а на остальную технику, стоящую в боксах, посадить было практически некого.

— Сами поведете, — сказал комбриг, обращаясь к недоумевающим и растерянным командирам батальонов, рот, и батарей. — Права есть? Садитесь сами за руль и вперед! Что я могу сделать? Там, в Чечне — с водителями просто катастрофа. Выгребают по округу всех, кого только можно.

Когда довольно скоро в части стали получать сообщения о гибели тех или иных прикомандированных бойцов, а потом и о гибели двух офицеров — связистов, которые сгорели вместе со своей машиной, Попов подумал, что недаром говорится — «Все, что Господь не делает — все к лучшему». Героизм, конечно, героизмом, но попасть в Грозный под раздачу… Был бы приказ — вопросов нет. А так… Не отправили — ну и слава Богу!

— Эта война надолго, — грустно сказал Шлейников, — нам еще хватит. Хлебнем еще. Так что куда торопиться?

Как в воду глядел!





Мищенко.


В отличие от Попова, Мищенко сразу знал, что будет военным. Эту стезю с детства ему выбрал отец.

— Всегда одет, обут, зарплата хорошая, пенсия нормальная в сорок два года, льготы. Может, за границей будешь служить, — перечислял, загибая пальцы отец. — У меня все равно денег нет, тебя в институт на хорошее место проталкивать. А в инженеры я тебе не советую — дерьмовая, сын, работа. За все отвечаешь — голый вассер получаешь. Ну и не в рабочие же идти? Я думаю, ты поумнее всякого быдла.

Да, Олег уже тогда понимал, что отец имеет в виду. В их заводском районе жили пролетарии отнюдь не умственного труда. А самые настоящие «гегемоны».

Грязные подъезды с выбитыми стеклами, двери на одной петле, заделанные фанерой или картоном. Кучки дерьма по углам, неистребимый запах мочи или блевотины. Иногда кровь.

Пили и дрались здесь много. Очень много. Мищенко еще с первого класса понял, что если он не будет кого-то бить, то бить будут именно его. И еще одно — в одиночку не справишься. Нужно, чтобы были друзья — союзники.

Олег и дрался. Дрался с ровесниками, а когда один обиженный сбегал за братом — третьеклассником, то дрался и с ним. Получил прилично, но и противник без фонаря не ушел. Постепенно, видя, что с ним лучше ладить, чем враждовать, к нему потянулись другие пацаны. Сначала пришла уверенность в себе, а потом — привычка командовать. А затем они переплелись — привычка командовать, уверенность в себе, и нахальство.

В общем, как ни странно, но при этом он еще и неплохо учился. Сначала помогали природные способности — читать маленький Мищенко научился рано, память была отличной — Олег первые три класса не мог поладить только с правописанием. Его корявые и неровные буквы вызывали кривою усмешку и легкий презрительный взгляд первой учительницы — Галины Михайловны. Однако, несмотря на то, что по русскому языку маленький Мищенко перебивался с тройки на четверку, учительница, видя, что остальные оценки достаточно хорошие, со вздохом ставила ему четверку — чтобы не портить отчетность ни себе, ни ученику. Это была ведь совсем легкая натяжка, не правда ли?

Только в одной строке всегда стояло неприятное «удов.». Это за поведение. Как бы не хотелось Галине Михайловне поставить «хорошо», но… Но это было бы уже слишком.

Все-таки слишком много драк и жестокости. Но иначе вести себя Олегу было нельзя. То и дело кто-то из ровесников пытался оспорить приоритет вожака, и получал, как у них говорили — «в дыню». Труднее было, когда приходили старшие. Тогда Олегу доставалось, и сильно. Единственное, что отпугнуло почти всех — это то, что он никогда не сдавался. Мищенко дрался до конца, без жалости к себе и противнику. Постепенно до всех дошло, что связываться с ним — это неизбежно получить какие-то болезненные повреждения. И всем расхотелось. Многие начали уважали. А однажды — уже в третьем классе — Олег сумел мобилизовать, и заставить поддержать его своих друзей, которые постоянно крутились вокруг него — и в драке с двумя пятиклассниками одержать убедительную победу.

Мать дома только охала над синяками, шишками и ссадинами, и постоянно собиралась пойти, наконец, к учительнице, и узнать, в чем дело? Поддержку Олег получил со стороны отца.

— У нас мужик растет, — сказал он. — Если он не будет драться за себя сейчас, что из него потом вырастет?

Мать все-таки как-то поинтересовалась у Галины Михайловны, что за постоянные синяки и шишки возникают у ее сына. Ответ изумил.

— Вы бы видели его противников, — воскликнула первая учительница. — Его и так все боятся, я бы давно обратила ваше внимание на его поведение… Однако он, как оказывается, никогда не бывает инициатором. Это удивительно, но все его друзья говорят именно так. Конечно, это дети, и доверия их словам мало… Ну, мягко говоря… А вообще-то, это ерунда, конечно, мальчишки без драк не могут. И я здесь когда училась в школе, было то же самое… Но я вот что давно хотела вам сказать, да как-то не было повода… У вас мальчик слишком жестокий. Не по-детски как-то… Где он этого насмотрелся, откуда это?

Отец, узнав о содержании разговора, задумался, потом, дождавшись сына с улицы, прямо от порога повел его к себе в спальню.

— В школе говорят, что ты слишком сильно бьешь одноклассников. За что?

— Да ну, папа, ты что? Каких одноклассников? Я их давно не бью никого. Они на меня ни за что не полезут — они же меня боятся. Я сейчас только со старшими дерусь. А они сильнее меня! Понимаешь?

Отец откинулся на спинку стула и изумленно сказал:

— Ты так поумнел? Ты уже можешь отвечать за свои поступки?

— Папа! Если я не отлуплю этих пацанов, они отлупят меня. Кого ты хочешь, чтобы отлупили?

Наступила пауза.

— М-да… И возразить нечего, — грустно сказал отец, как-то сразу осунувшись и покраснев.

— А нельзя ли мирно — никто никого не трогает? — сказала мама, незаметно вошедшая в спальню.

Отец устало отмахнулся:

— Мать, не говори ерунды! С волками жить — по-волчьи выть! Что он вокруг себя видит-то здесь? Тому и учится.

Конечно, родители, (на то они и родители), попросили Олега вести себя потише, меньше привлекать к себе внимания, не баловаться, лучше учиться и тому подобное… Но без энтузиазма, как обязаловку какую-то оттянули.

Странно, но родители порой забывают, что детский мир гораздо более жесток, чем даже мир взрослых, где граждан охраняют друг от друга законы, милиция, армия и суды, (хотя далеко не всегда). А детей охраняет друг от друга только кулак. И горе тебе, если твой кулак слабее, чем у пацана с соседней улицы.

А может, взрослые все прекрасно помнят, только не хотят об этом говорить с детьми? Признаться в осведомленности — это же, простите, прямая обязанность что-то сделать! А что можно сделать? Ну, что?… Да ничего! Лучше лицемерно сделать вид, что ничего не знаешь — так делали наши родители, родители наших родителей… Так было всегда, и, наверное, так и будет.

Где-то с шестого класса учеба стала даваться гораздо труднее. На одной памяти выехать уже было трудно. Перед мальчиком встал выбор — или улица, где у него была своя команда, или учеба в школе. Первое было и проще, и приятнее. Второе требовалось, чтобы стать военным. После долгих колебаний, Олег, с большим скрипом, но склонился в сторону уроков. Он стал меньше бывать на улице, фактически распустил свою компанию, и те, пошарахавшись некоторое время в недоумении без предводителя, разбрелись, кто куда. Олег же, подумав, записался в секцию бокса.

Особых успехов он не добился, но приобрел хорошие навыки, и теперь мог полностью считать лично себя в безопасности от всех.

В общем, его положение многие сочли бы идеальным.

С одной стороны, он был на хорошем счету у учителей. Да, не активно участвовал в общественной жизни, (этого еще не хватало!), зато хорошо учился. Во всяком случае, пятерок в его дневнике было заметно больше, чем четверок. За успеваемость в местной школе, не блиставшей в этом отношении особыми успехами, прощалось многое.

С другой — он не был так называемым «быком», которым не было житья от «пацанов». Пару новеньких чуваков, которые раньше в этой школе не учились, попытались сдуру его «обычить», но получили такой отпор, что один предпочел за лучшее вообще перейти в другую школу. Олег как-то случайно встретил его на улице, и снова набил морду — для профилактики. Тот потом пару раз случайно попадался на пути, и сразу исчезал куда-то. Постепенно он занял в школе особое положение — его в равной степени уважали и учителя, и одноклассники. Большего на данный момент и не нужно было.

Закончив школу с вполне приличным аттестатом, никаких проблем с поступлением в военное училище он не имел. Легко сдал вступительные экзамены, физическую подготовку, и уже в сентябре то потел, то замерзал на курсах молодого бойца.

Будучи юношей сообразительным, он быстро понял, что училище — это не родная школа, и надо на время притихнуть. Не рыпаться, подчиняться старшим курсам — в пределах разумного, конечно, и просто ждать своего времени. Свой злой и язвительный характер он раскрывал постепенно — от курса к курсу. И на последнем «молодежь» уже боялась его до судорог.

Снова вокруг него собралась толпа друзей и почитателей. Иногда они устраивали всякие «нарушения дисциплины», но в меру — пусть и балансируя на грани больших неприятностей, но никогда не переступая ее. При этом Мищенко, как правило, который все это и придумывал, оставался обычно в тени.

И Мартышка — Мартынов, и Свин — Свиньин в его окружении не были, хотя на каратэ они ходили вместе.

Мартышка вообще вряд ли мог признать кого-то над собой — он был, как говорится, отмороженный на всю голову, а Свин просто всегда кучковался с земляками. В училище оказалось много русских из Караганды, и он как-то так прикипел именно к ним.

Родители Олега, сразу, как только произошел распад Союза, продали квартиру, и переехали на Украину. «Поближе к своим», — объяснил отец. — «А то мало ли что у казахов на уме»? Что было у них на уме — сказать сложно, но внешне обстановка в училище была спокойной.

Чем ближе был срок окончания учебы, тем чаще Олег думал над тем, где ему служить. Казахстан его не привлекал. Никаких перспектив здесь для себя он не видел. Все было очень просто, и неприятно — лицо некоренной национальности, не казах, по его стойкому ощущению, сделать приемлемую карьеру в местной армии не мог в принципе. Все-таки, что ни говори, а местные кадры — это местные кадры. А отличить казаха от русского, украинца или белоруса труда, ясно, никакого не составляло. Ну и все на этом.

Сначала Мищенко думал поехать служить на Украину — туда, где живут родители. Однако, как-то ближе к зиме Олег получил от родителей письмо, где отец со всей своей обычной прямотой написал, что он думает о местных порядках. «Не надо к нам ехать», — написал отец. — «Тут полный бардак, и ничего хорошего нет. Если ты, конечно, еще хочешь служить в армии. Зарплату не платят, воруют все по полной. Но воруют высокие чины. А так как ты чин не высокий, то тебе все равно ничего не достанется. А пока дорастешь — уже все поделят, и тебе опять ничего не достанется. Иди в Россию. Страна большая, все не разворуют, и на твою долю достанется. Да и снабжение все-таки, как я слышал, лучше, чем тут у нас».

Это послужило решающим аргументом. На четвертом курсе Олег написал рапорт, что просит перевода в российскую армию. Никто его, естественно, удерживать не стал. Казахская армия, как говорится, оптимизировала численность, и лишние офицеры, даже младшего командного состава, ей оказались не очень-то нужны.

Тем предгрозовым летом 1994-го года, когда в воздухе уже витало ощущение, что надвигается что страшное и небывалое, (хотя, казалось бы, что может быть страшнее распада Союза, и вспыхнувших вслед за тем больших и малых войн по окраинам распавшейся империи?), кадрового офицера с хорошей характеристикой сразу отправили туда, где могло вспыхнуть что угодно и в любой момент — на Северный Кавказ.

Это уже давно был на «санаторно-курортный» округ. Полковник в Ростове долго крутил ручкой между пальцами и мучительно думал — «КБР или Дагестан? Дагестан или Кабарда?». В июне этого года чеченцы уже пытались поднять на уши Нальчик, но операция почему-то сорвалась. Местные их не поддержали. Тем не менее, напряжение сохранялось.

Войска должны были выполнить любой приказ — или бросить все к чертовой матери и сбежать, бросая мусульманские республики на произвол судьбы, или попытаться подавить возможные мятежи. И это при том, что офицеры всех мастей просто нарастающим валом пытались бросить службу, и удрать на «гражданку», (как будто там было «медом намазано», хм-м).

В конце — концов, полковник крякнул, и сломал карандаш пальцами. Он брезгливо собрал и выбросил мусор в корзину, и благожелательно сказал:

— Вот, товарищ лейтенант, вам направление в часть — в Дагестан. Название города вам все равно пока ничего не скажет, так что просто — Дагестан. Денег сейчас нет, так что до места службы будете добираться на свои кровные. Там в части компенсируют.

Увидев вытянувшееся лицо молодого лейтенанта, полковник засмеялся:

— Не переживай. Городок, конечно, страшная дыра. Сам увидишь. Одно хорошо — там относительно вовремя платят. Там хорошо, что вообще платят. Национальные кадры, понимаешь, лишний раз возбуждать побаиваются, так что деньги перечисляют. Ну, и тебе перепадет. А у нас со средствами, и, правда, совсем худо. Так что давай, дерзай. Выше нос, товарищ лейтенант!

Олег отправился на троллейбус, ведущий на вокзал, горько усмехаясь. Он думал, что было бы, если бы у него не было денег на билет. Что, своим ходом что ли идти?…

Может быть, отсюда все и началось? Все вот и началось с этого самого первого поезда? С этой неудачной дороги на службу? И все потом так и пошло — наперекосяк?

Дешевых билетов не было, и не от хорошей жизни, почти на последние деньги Олег купил билет на фирменный поезд «Дагестан». Потом ему кто-то сказал, что это, наверное, был один из последних рейсов, которые шли через Чечню. Местные абреки уже вовсю грабили поезда, убивали машинистов, насиловали проводниц… Может быть, название фирменного поезда еще служило ему в какой-то степени защитой… Но вскоре, от греха подальше, все движение поездов через опасные территории прекратили, в том числе и дагестанских. Движение переключили на Кизляр, а оттуда — автобусами.

Но это все в будущем. А пока Мищенко вошел в вагон, прошел по коридору, по мягкому красному ковру, и зашел в свое купе. Он был один, но полка была верхней. Олег забросил сумки наверх — в тот внутренний проем, где обычно лежат шерстяные одеяла, и присел к окну.

До отправления оставалось минут пять, и у него уже мелькнула мысль, что отправится он, как минимум, сейчас, один, но тут в купе ввалились сразу трое — молодые, черные и небритые дагестанцы. Они шумно расселись, переговариваясь на своем тарабарском наречии, и пока не обращая на попутчика никакого внимания.

На всякий случай Мищенко заранее оценил каждого из них — если придется драться, то кого вырубать первым?

Двое не производили впечатления: какие-то они были худосочные, можно даже прямо сказать — костлявые, с сухими шелушащимися губами и нездоровым блеском в глазах. И только третий был полной им противоположностью — крепкий, сбитый, с буграми мышц, не скрываемыми покровом безрукавки.

«С этим придется тяжело», — пришло Олегу в голову. — «Он самый опасный». И кстати, к добру или к худу, но этот даг был самым молчаливым из всех, и меньше всего прыгал и скакал.

Несмотря на жару, Мищенко был одет в легкую, светлую курточку. У нее были удобные внутренние карманы, где можно было держать документы и деньги. Но был и еще один важный карманчик.

«Если бы знал заранее», — с сожалением подумал Олег, — «переложил бы во внутренний карман кастет». Кастет был, но лежал он на самом дне сумки, под новым, недавно купленным, и еще ни разу не надетом, камуфляжем. Мищенко хотел появиться в новой части во всем новом, словно начать новую жизнь — с чистого листа. Только берцы он хотел оставить старые — еще из училища. Они хотя и выглядели теперь не очень презентабельно, но ничего лучшего в ростовских магазинах лейтенант не нашел. Обувь или выглядела убого, или качество ее производило удручающее впечатление.

И было просто здорово, что у Олега была настоящая, кожаная портупея. Все, что сейчас можно было купить, настолько разило кожзаменителем, что это было просто неприлично.

Так вот, кастет был надежно упакован, и вытаскивать его прямо на виду у сомнительных попутчиков лейтенанту не хотелось. Это называется — провоцировать. Мищенко только мог ждать развития событий, и закусывать губу. И как ему не пришло в голову, что уже в купе будет такое опасное соседство!

Честно говоря, купе стоило недешево, видимо, это его и расслабило.

«Зачем эти странные даги купили такие дорогие билеты?» — недоумевал он. — «Им что — не нравится плацкарт?». Позже он узнал ответ, но это знание его не сильно обрадовало. И то правда, зря что ли умные люди давным-давно уже сказали — «Во многих знаниях есть многия печали»?

Несмотря на то, что попутчики общались на незнакомом Олегу языке, ругались матом они по-русски. Почти перед отправлением все трое все-таки вышли из купе. Этих минут хватило Мищенко для того, чтобы метнуться к сумке, нащупать кастет, и переложить его во внутренний карман. После этого он занял прежнее положение у двери, и закрыл глаза.

— Здорово, брат! Все молчишь? Как зовут?

Молодые люди вернулись почему-то повеселевшие, довольные, и необыкновенно общительные. Мищенко, не зная, чего от них ожидать, отвечал коротко, по делу, не впадая в подробности, но и не отделываясь односложными ответами.

Он сказал, что закончил военное училище, и теперь едет к месту службы в город Махач-Юрт.

— О, я служил там! — обрадовался самый крепкий из парней. — Привет передавай прапорщику Маге Магомедову. Вот такой мужчина!

Два других парня не служили, и, судя по их странным репликам, и не собирались этого делать.

«Черт! Придется не спать всю ночь», — подумал Олег. — «Что от них ждать? Если что — буду ногами с верхней полки бить. А потом кастетом!».

Попутчики отвлеклись, достали огромную дорожную сумку, начали копаться… Потом подняли головы, изумленно посмотрели друг на друга… Один из них — поменьше ростом — начал орать на другого, причем незнакомые слова густо перемежались матерными.

Дверь в купе распахнулась.

— Э, совесть имейте, да! — сказал огромный пожилой дагестанец, заполнивший всю дверь своим огромным пузом. — Здесь женщины едут, дети…

Потом он также перешел на какой-то кавказский язык. Молодежь сначала взъерепенилась, но потом как-то съежилась, и забормотала что-то извинительное. Крепкий вывел пожилого в коридор, обнял его за плечи, начал что-то объяснять, оживленно жестикулируя… Пожилой кивнул, и ушел.

Крепыш вернулся. Попутчики сидели пасмурные, настроение у них резко испортилось, это было явно видно, но теперь они молчали, просто смотрели в окно.

Зашел проводник, («не проводница» — отметил Олег), собрал билеты, взял деньги за белье, предложил чаю. Все четверо отказались.

Через час парни внезапно снялись с места, и куда-то ушли. Олег остался в купе один. Сначала он ожидал их возвращения с минуты на минуту, но они все не появлялись, и, в конце — концов, ему пришло в голову, что они исчезли надолго.

Спать он все — равно опасался, но усталость последних дней давала о себе знать — глаза наливались тяжестью, неумолимо клонило в сон… Мищенко заснул. Снился ему дом — тот еще, в Казахстане, вся семья сидела за праздничным столом, пришли гости, соседи; приехал дядя из Красноводска, большой, шумный. Напился, стул перевернул…

Нет, это не стул перевернулся. Это вернулись попутчики. За окном догорала вечерняя заря, в купе гулял ветерок, принося вместе со свежестью неприятный привкус копоти, стучали колеса… Молодцы были явно навеселе, но еще не в том состоянии, когда ноги носят, а голова не соображает.

Олег забрался на верхнюю полку, и попробовал притвориться спящим. Они окликнули его, но он промолчал, и они внизу опять зашебуршали о чем-то своем. Потом дверь в купе закрылась, явно щелкнул замок, и вот тут Олег напрягся. Остатки сна мгновенно вылетели из головы. Сердце застучало как бешенное, но контролировать свое дыхание Мищенко продолжал по-прежнему — «вдох — выдох; раз-два-три; раз-два-три…».

Левой рукой, лежащей у стенки, лейтенант нащупал кастет… Но нападать на него никто, по крайней мере, пока, и не собирался. Прошло несколько минут, внизу, у столика, ощущалась напряженная, сосредоточенная возня… Олег очень аккуратно, почти бесшумно перевернулся на другой бок, и осторожно приоткрыл глаза…

М-да… Вот уж чего он не ожидал, так вот именно этого. Двое доходяг кололись. Они разложили шприцы, жгуты, какие-то склянки с жидкостью. Крепыш с пьяной улыбкой смотрел на все это, слегка поматывая головой. Видимо, Мищенко для них на какое-то время перестал существовать.

Уяснив ситуацию, Олег сначала расслабился… А потом снова напрягся. И еще как! Ему пришло в голову, что теперь от этих неадекватов можно ожидать чего угодно. Что им привидится ночью, в наркотическом бреду? Вытащат нож, кинутся на него. А этот — третий — их поддержит. Вот черт! Вот поездочка в фирменном поезде! Лучше бы он в плацкарте поехал, ей Богу! Было бы много народу, это точно, но, по крайней мере, вряд ли там эти кадры решили бы ширяться. Вот почему они купили себе не плацкарт, а купе. Дорого, зато никто не видит и не мешает.

У Олега теплилась только одна надежда — что сейчас наркоманы покайфуют и уснут. Но спать он все равно не собирался. Да и сон как-то сам собой улетучился. За окном совсем стемнело, иногда только в окно били огни проносящихся мимо станций. Внизу стало тихо. Только за стенкой, видимо, вскрикивал во сне ребенок.

Мищенко постарался думать о чем-то приятном… Но что-то ничего хорошего в голову не лезло. Впереди была полная неизвестность, служба в каком-то незнакомом городе с сомнительной репутацией… Что там за отцы-командиры, что за личный состав… Где нужно подстроиться, кому сразу рога обломать, чтобы не борзели. Одни вопросы и проблемы впереди. Эх, жизнь военная… Может, надо было остаться в училище, вроде бы намекали… Надо было приложить некоторые усилия…

И все-таки он заснул. Сам и не заметил как. Приснился ему почему-то осьминог, который в глубине океана, на чудовищной глубине, схватил его за горло, и начал душить… Олег рванулся наверх, прорезая толщу воды, но щупальце сжималось все сильнее…

Это был не осьминог, это была подушка, наброшенная ему на лицо. Ноги крепко держали. Но ребята просчитались. Не так-то легко удержать хорошо тренированного разведчика — каратиста. Он рванулся, высвободил одну ногу, и ударил. Куда-то попал, раздался треск и вскрик. Освободилась вторая нога. Он изогнулся, и ударил ногами, ориентируясь на туда, где должен был бы, как ему казалось, стоять человек, державший подушку. Удар был не самым смачным, скорее, попал по касательной, но хватка ослабла, и чуть освободив лицо, Олег смог вдохнуть. Это придало ему сил, а страх и ярость ее почти удвоили. Крепыш, (ну а кто еще мог держать подушку), получил кастетом в лоб, и отвалился на пол с глухим стуком.

Мищенко включил ночник, и в слабом его свете увидел, как третий из нападавших пытается открыть двери в купе, которые они сами же и замкнули. Но он страшно боялся, и у него ничего не получалось. Олег злорадно улыбнулся, плавно спрыгнул с верхней полки, и расчетливо ударил противники в затылок кастетом.

Тот рухнул. Падая, он зацепил лейтенанта, тот не удержался на ногах, и вынуждено сел на нижнюю полку. И обнаружил, что рядом, качая разбитой в кровь головой, сидит наркоман.

— Чего молчишь? Чего не орешь? — делано удивился Мищенко. — Я тебе, кажется, личико попортил? Извини, братан, ты меня немножко убивать хотел, да? Вот я не удержался… А! Знаю, чего молчишь. Ты ведь не будешь орать, правда? Шприцы найдут, жгуты, следы на ручечках твоих найдут. Не хочешь…

Олег размахнулся, и еще раз ударил его в висок. Тот сразу обмяк.

В общем-то, Олег старался бить так, чтобы вырубить, но не убить. Этому его в училище научили. И теперь он замерил у всех троих пульс. Больше всего его беспокоил крепыш — Мищенко опасался, что мог в стрессовой ситуации не рассчитать силу удара, и проломить тому череп. Это было бы, как не крути, убийство, и дальше — такая неизвестность, что уже и мрачный Махач-Юрт казался недостижимым райским оазисом.

Но нет — жив был крепыш, несмотря на то, что шишка у него на лбу была размером с апельсин. Все были живы, хотя и вырублены надолго. Теперь ситуация прояснилась, и хотя неприятная, но вполне регулируемая. Дожидаться пробуждения агрессивных попутчиков Олег не собирался, но и выходить на первой попавшейся станции было безумием. Надо было сначала выяснить, проехал ли поезд Чечню? Выходить в этом «мирном, доброжелательном» регионе ему не хотелось ни при каких обстоятельствах.

Делать было нечего, нужна была информация. Мищенко осторожно вышел из купе, прошел по коридору, нашел расписание, и, сверяясь с часами, изучил его. По расчетам, выходило, что где-то через час, когда уже должно было начать светать, поезд должен был остановиться в небольшом дагестанском городке. Небольшом, потому что остановка предполагалась в течение трех минут. «А оттуда», — решил Олег, — «я автобусами доберусь. Или даже на попутке, если что». Деньги у него оставались, поэтому финансовая сторона вопроса его не беспокоила. Надо было только забрать билет у проводника, чтобы получить впоследствии компенсацию в финчасти, а это было не так просто. Обычно же билеты возвращаются перед прибытием, и человек, который почему-то выходит раньше, вызывает подозрения…

Можно было бы, конечно, плюнуть на эти деньги… Но тут лейтенанта «начала душить жаба». Билет был не дешевый, сумма — приличная, а рассчитывать на скорое получение оклада в части, строго говоря, было опрометчиво. Мищенко заколебался, но решил рискнуть. Если бы излишне любознательному проводнику захотелось бы таки зайти в купе, ничего не должно было бы вызвать у него подозрений.

Олег быстро вернулся на свое место, замкнул, на всякий пожарный, дверь, и осмотрелся. Благо, что на горизонте заалела полоска зари, и можно было не напрягать особо глаза, силясь обнаружить что-то на полу.

Попутчики были все еще в отключке. Олег уложил одного легкого парня на одну полку, затем, помучившись, затащил тяжелого на другую, а потом задумался. Что делать с третьим?

Мищенко попытался было закинуть тело на верхнюю полку, но оно гнулось, как тряпичная кукла, и производило слишком много шума. За стенкой завозился ребенок.

— У, черт бы тебя попрал! — выругался лейтенант в сердцах, и оставил свои попытки. Он пристроил тело в сидячем положении в ногах у доходяги-наркомана, понимая, конечно, что на естественный вопрос проводника, почему тот спит таким странным образом, ответить не сможет. «А если тот еще начнет трясти этого олуха»? — подумал Олег. — «И все станет ясно»? Ответа не было, а время для принятия решения и точки не возврата было близко.

Мищенко внутренне подобрался, внешне оправился, и пошел к проводнику.

Проводник спал. Он не просто спал — он храпел во всю свою могучую глотку. С присвистом, с сопением, выпуская невиданные трели, похожие на звук дрели. Его купе было открыто, поддувал свежий прохладный ветерок, а на столе лежала папка, из которой торчали кончики билетов.

Олег усмехнулся, очень аккуратно скользнул в купе, осторожно взял папку, бесшумно перелистал ее, нашел свой билет, забрал его, положил папку на место, и вышел.

Оставшееся время Мищенко просидел с кастетом в руках над своими попутчиками. Однажды крепыш напрягся, и вроде бы даже сделал попытку пошевелиться. Олег уже занес руку… Но тот снова расслабился, и затих.

Когда поезд начал притормаживать, Мищенко схватил свою сумку, и пошел на выход в тамбур. Сонный, с мутными глазами проводник, несказанно удивился:

— Ты чего это, а? Куда?

— Мне надо выйти срочно. Дела здесь есть. Бизнес, понимаешь? Бизнес! Срочное изменение условий!

Проводник соображал плохо, и это было лейтенанту только на руку.

— А билет? — вякнул проводник.

— А, — отмахнулся Олег. — Не надо. Оставь себе.

— А белье? — спохватился проводник.

— Да на месте твое белье! Зачем мне твое белье? Давай, пропускай, времени мало осталось.

Мужчина зевнул так, что чуть не вывернул себе челюсть, и махнул рукой:

— Коммерсы — шмоммерсы… Давай, иди!

Олег выпрыгнул из вагона, помахал проводнику рукой, дурашливо поклонился, и быстрым, но твердым шагом, постарался как можно скорее скрыться из виду. Он зашел за пустое утром здание местного железнодорожного вокзала, и только тогда сплюнул, и перевел дух. Лицо его приняло злобное, угрюмое выражение.

— Какого черта я сюда так рвался? — сказал он сам себе.

Автовокзал оказался на другом конце города. Олег доехал туда на местном городском автобусе. Купил в киоске карту Дагестана, посмотрел маршрут, и уже вполне уверенно изучил расписание междугородных автобусов.

Билет удалось купить без проблем, но в соседях оказались какие-то торговки с огромными неопрятными баулами, которыми они заняли все проходы и прочие свободные места в салоне, так что Мищенко даже некуда было сунуть ноги.

Олег с неудовольствием заметил, что, несмотря на то, что он одет в гражданку, выделяется он в этом автобусе как одинокий тюльпан среди выгоревшей степной травы. Кругом были одни нерусские физиономии. В Казахстане русских физиономий также было не слишком много, но… Но здесь их не было практически вообще. Может быть, на весь автобус человека два — пожилой мужчина, и старуха. Хотя, строго говоря, на этом рейсе молодежи и так оказалось на удивление мало. Ну и ладно!

В дороге лейтенанта укачало, и он заснул. Заснул крепко, и не видел милицейской проверки, которая ограничилась беглым осмотром салона. В этот момент его случайно заслонили две тетки, которые использовали время вынужденной остановки, для того, чтобы переставить свои баулы. Милиционер не разглядел Олега, иначе, обязательно попросил бы у него документы для проверки. Обычное дело! Тот, кто выделяется в толпе, тот и привлекает к себе внимание. В Москве — это лица кавказской национальности, (хотя их уже там так много, что скоро этот принцип работать не будет), а, например, в Махачкале — ровным счетом наоборот.

Больше проверок не было. Мищенко проснулся в тот момент, когда автобус уже ехал по улицам Махачкалы. Было пасмурно, вдоль улицы располагалась низкая, частная застройка, с деревянными и каменными заборами, зелеными деревьями, цветниками перед домом, ржавыми антеннами. Чуть ли не через каждые пятьдесят метров находились торговые точки. У кого-то это был отдельный, вынесенный ближе к дороге, киоск, у кого-то приземистое здание, находящееся на линии забора, и частично его заменяющее, у кого-то вообще — первый этаж жилого дома. В результате у Олега создалось впечатление, что торгую здесь все. Видимо — все и всем. Но вот кто все это покупает? Как раз с покупателями, видимо, была напряженка. Народ у киосков отнюдь не толпился.

Только у одного большого, настоящего, не самодельного, еще в советские времена построенного, магазина, тусовались люди. Причем, в основном, молодые парни, сидящие на корточках, лузгающие семечки, и плюющие себе под ноги. Эта картина показалась лейтенанту неприятной — ему вспомнилась ночная история в поезде, последствия которой были еще не вполне ясны. Впрочем, Мищенко почему-то по этому поводу отнюдь не тревожился. Что-то ему подсказывало, что шуму не будет. Вряд ли в интересах побитых парней было поднимать шум — тем более, что он у них совершенно ничего не взял. А набитые морды… Перетопчутся!

Мимо, за окном проплыло христианское кладбище. Часть могил была в прекрасном состоянии, часть — уже заметно разрушилась… Но разрушенных было больше. Мищенко хмыкнул.

Город явно заканчивался. Олег заволновался, почему автобус не останавливается? Неужели он все-таки ошибся, и едет куда-то не в ту сторону? Лейтенант заерзал, оценивая, у кого бы из теток выяснить ситуацию, но тут как раз автобус свернул в сторону. Стали видны другие междугородные автобусы, толпы народа, а главное — большое здание с надписью «Автовокзал». Можно было не сомневаться — Мищенко прибыл туда, куда ему было нужно.

Он вышел из автобуса, с удовольствием потянулся, размял все мышцы, и отправился за новым билетом. Очереди у кассы не было — он купил билет без помех. Но до автобуса оставался почти целый час — и что-то со свободным временем нужно было делать.

Олег прошелся по территории автовокзала. Торговали, как сейчас это было по всей российской территории, почти всем — разве что кроме тяжелой бытовой техники. Всякая мелочь, что угодно.

Однако одно отличие присутствовало — было сразу несколько столов с религиозной литературой. Лейтенант, чисто из любопытства, просмотрел книженции. Кое-что было на арабском, кое-что — на местных языках, но кое-что — и на русском. Мищенко перелистал текст, быстро взглянул на продавца… Молодой парень, остриженный, но с бородкой, в черно-белой тюбетейке, смотрел на Олега с усмешкой и презрением.

Мищенко снова углубился в чтение. В книге, довольно грубо и топорно, проталкивалась идея, что русские, с их насквозь гнилым христианством и имперскими замашками, испортили всю счастливую жизнь мирным народам Дагестана, и если избавиться от этих кровососов, то край процветет так, что даже имаму Шамилю и не снилось.

Мищенко хмыкнул, аккуратно положил тонкую брошюрку на место, и перешел к другому столику. Там продавались газеты и журналы, но не обычные, а, скажем так, с сильной исламской тематикой. Олег зацепился взглядом за заголовок одной из статей: «Свобода Дагестана — в наших руках».

У лейтенанта слегка закружилась голова. Возникло стойкое ощущение дежа-вю. «Где-то я уже это видел», — подумал он. — «Что-то уж очень знакомая обстановка. Правда, казахи все же не так неприятно выглядели. Здесь я вообще как белая ворона. Словно и не в Россию приехал».

Олег выдохнул, и направился к выходу из автовокзала — в сторону посадки на автобусы. В дверях он столкнулся с двумя парнями в черных куртках.

Они что-то у него спросили, он не расслышал, улыбнулся, и хотел было уже пройти мимо, как один из этих двоих повысил голос:

— Э, ты не понял! Стой! Покажи документы!

Он вытащил красную ксиву, развернул и сунул в лицо Мищенко. Фотография лицу соответствовала, а вот толком прочитать, что там написано, не удалось. Мелькнуло что-то типа — «общественной безопасности», и все.

Олег потянулся в карман за документами, но второй чернявый его перехватил.

— Нет, зачем здесь? Пойдем с нами, тут рядом наша комната.

Все это лейтенанту сильно не понравилось. Все это могло быть обычной разводкой. Впрочем, как раз особого испуга-то он и не почувствовал. Даже стало интересно. Документы у него были в полном порядке, в то, что его будут искать из-за маленькой неприятности в поезде, он совершенно не верил, а если это разводка, то он собирался немного проучить наглых туземцев, тем более, что верный кастет так и лежал в потайном кармане. А вот давать охлопывать себя он как раз и не собирался. Еще чего не хватало! Это уже обыск называется. Пусть санкцию предъявляют!

Они втроем прошли вдоль стены, и, действительно, оказались в небольшой комнате. Только на помещение какой-либо контролирующей организации оно было совсем не похоже. Вместо инструкций и плакатов на стенах были развешены плакаты с полуголыми девицами. Это настолько резко контрастировало с пропитанным религиозным духом основным помещением вокзала, что Мищенко пришел в полное недоумение.

Кроме эротических плакатов, в комнате было два ободранных стула и несвежий стол.

— Предъявите сумку для осмотра, — строго сказал чернявый.

Олег спокойно поставил свой баул на стол, и расстегнул молнию. Что там было? Шмотки, бритва, лосьоны и прочее, обувь… Ничего по-настоящему ценного.

Все это было перебрано, осмотрено, изучено. Физиономии молодых людей становились все кислее и кислее. Но вдруг у одного из них в глазах появился блеск, лицо расплылось в гримасе, видимо, означавшей улыбку, и он быстрым движением вытащил из глубин сумки сувенирный перочинный нож.

— Холодным оружием балуемся? — холодно осведомился напарник чернявого.

— Это перочинный нож, — спокойно ответил Олег. Нелепость обвинения сильно его позабавило, настолько, что вместо естественного в его положении беспокойства он стал испытывать все нарастающее веселое любопытство. Что-то ему все громче и увереннее подсказывало, что ребята — абсолютно «левые», и его точно пытаются развести.

— Ну, что? — С деланной жалостью осведомился чернявый, доставая из ящика стола черную папку из кожзаменителя. — Будем составлять протокол изъятия, в КПЗ оформляться?

Олег молчал. Видимо, местная братва ожидала что-то типа — «Командир, может на месте договоримся?» — но не дождалась. Молчание настолько подзатянулось, что «контролер», поигрывая ножом, сам спросил:

— Ну, так что — протокол и КПЗ, или?…

— Сколько вы хотите? — из чистого любопытства спросил Мищенко. Платить он, конечно, не собирался. Наоборот, в кровь начал поступать пьянящий адреналин. Но начать действовать Олег намеревался на ранее того, как «кексы» будут в полной уверенности, что развели лоха.

— Да ты что? — вскинулся чернявый. — Мы при исполнении! А ты нам взятку предлагать!

Мищенко не отреагировал. Чернявый смутился. Очевидно, лейтенант реагировал как-то не так, как ожидалось. Наверное, именно поэтому оба разводилы решили заканчивать балаган, и поискать другую более покладистую жертву.

— Двести тысяч, и можешь быть свободен.

Голос чернявого стал резким, и презрительным. Мищенко решил поиграть еще.

— У меня столько нет, — жалобно сказал он.

— Что? — спросили разводилы почти в унисон, и переглянулись. Они несколько растерялись. — А сколько у тебя есть?

— Всего пятьдесят тысяч, — соврал Олег, хотя, если честно, те деньги, которые они с него запросили, и составляли все его достояние на текущий момент.

— Давай все, — грубо сказал чернявый.

— А на что же я поеду домой? — еще жалобнее спросил, добавив дрожи, Мищенко.

Опытные люди, наверное, уже заметили бы, что парень переигрывает, и насторожились бы. Но эти двое, видимо, были так уверены в своей безнаказанности, или никогда не получали отпора, или имели такую солидную «крышу», что в упор ничего не замечали. Кроме тех денег, которые должны были вот — вот оказаться в их алчных ручонках.

— Ты, черт, — сказал один из «проверяющих», — совсем тупой, наверное. Мы тебе идем навстречу. От КПЗ отмазываем. А ты тут выеживаешься. Давай деньги, и уходи быстро, пока мы не передумали.

— Ладно, — потеряно ответил Олег, и полез во внутренний карман, якобы за деньгами.

Вместо денег в воздухе свистнул кастет, и чернявый, слегка даже оторвавшись от стула, полетел на пол. Второго, изумленно распахнувшего рот, Мищенко срезал ударом в солнечное сплетение. Не успел тот согнуться в дугу от чудовищной боли, перехватившей дыхание, как Олег сцепленными кистями ударил его по затылку, и одновременно — коленом в лицо. Что-то хрустнуло, и «проверяющий» завалился. Не теряя ни доли секунды, Мищенко развернулся к первому из противников, который тупо сидел у стены, держась за разбитую челюсть, и добил его ударом ноги в лицо. Тот хрюкнул, закатил глаза, и сполз.

Мищенко забрал свою сумку со стола, не забыв положить в нее нож. Во время короткого боя с верхушки шкафа просыпалось несколько бумаг. В глаза лейтенанту внезапно бросилась старая, затертая, но все же ясно читаемая табличка — «Не беспокоить». Веревка с одного конца была оторвана, но Олег быстро подвязал ее заново, потом вытащил носовой платок из кармана, протер все места, где, как ему казалось, он мог оставить отпечатки пальцев — таких мест, по его расчетом было совсем немного, вышел из комнаты, и все так же с помощью платка повесил табличку снаружи двери.

После этого отправился на автобус, благо, до отправления оставалось минут десять. Чувствовал он себя превосходно. Самое главное, из-за чего Олег почти сразу понял, что это развод, да еще и тупой — это то, что документы-то у него так и не проверили. Забыли.

В общем, дорога к месту службы оказалась неприятная, со множеством стрёмных приключений, но каждый раз судьба, вроде бы замахнувшись для удара, отделывалась легким щелчком. Из обеих передряг он вышел практически без потерь — никто из «пострадавших» и «потерпевших» не имел ни малейшего представления, кто он такой, где его искать, и куда он направляется. Встретиться с ним можно было только случайно.

Мищенко в силу случайностей не верил, а потому чувствовал себя совершенно защищенным…

Автобус бодро тарахтел по дороге в Махач-Юрт. Серпантин вел все выше и выше, слева можно было наблюдать пропасть, справа — отвесную скалу. Водитель не притормаживал на поворотах, и вскоре Олег, помимо своей воли почувствовал, что ему становиться не по себе. Было, мягко говоря, страшновато. «Вот не рассчитает этот водила скорость, не впишется в поворот, или джигит какой на встречку вылетит, и все… Уйдем вниз, и поминай, как звали»! — все время лезло в голову лейтенанту. — «А может, он вообще обдолбанный? Накурился анаши, и в «Формулу-1» играется?».

Мищенко невольно осматривался по сторонам, но все остальные пассажиры были совершенно хладнокровны. Многие спокойно спали. Сидевший рядом дедок даже всхрапывал, отчего закутанная в черное с ног до головы пожилая тетка недовольно косилась на него. Эти мирные картины на какое-то время успокаивали Олега, и он начинал думать о том, как его встретят в части.

Нет, конечно, кое какой план у него в голове был… Но это был, так скажем, «скелет», а вот как нарастить на него «мясо»?

Серпантин закончился, дорога пошла прямо, и направо, и налево земля была плоской, ровной — здесь свалиться уже точно было некуда. Мирно паслись овцы, и где-то около низкорослых кривых деревьев даже мелькнула фигура чабана, такая, как их часто рисуют в сказках. В белой папахе, черной бурке и с длинным деревянным посохом.

Поток машин на дороге заметно увеличился, и Мищенко догадался — скоро город. И оказался прав — замелькали пригороды — серые деревянные дома и сараи перемежались солидными каменными строениями, разрывы между дворами все уменьшались, пока дома и заборы не слились в одну непрерывную линию. Появились прохожие, мальчишки на велосипедах, подростки на мопедах, собаки — стайками и по одиночке, коты, гуляющие сами по себе.

Оп-па! Первый светофор! Все — это был настоящий город.

В окна автобуса застучал легкий дождик. Капли потекли по стеклу вниз.

«Город встречает меня дождем», — подумал лейтенант. — «Вот только никак не могу вспомнить — к добру это или к худу?». Через три светофора автобус свернул направо, проехал без остановок — по «зеленой волне» — еще минут пять, и вырулил на вокзал.

Все разом поднялись, и ринулись к выходу. В дверях началась давка и ругань. Ругались на местных наречиях, и Мищенко ничего не понимал. Да и не хотел. Он остался сидеть на месте, дожидаясь, пока все очистят салон. Спешить ему все равно было некуда. Надо было выйти, узнать направление дальнейшего движения — и не важно, сколько это займет времени.

Олег так и покинул салон автобуса последним. Перекинул сумку через плечо, и осмотрелся по сторонам.

В общем, здесь была только остановка. Сам автовокзал был явно дальше — там, где стояли еще пара десятков автобусов. В основном «пазики». «Икарус» был всего один.

Нетрудно было догадаться, почему остановку делали именно здесь. Как раз напротив нее находился большой местный рынок. По правой стороне располагалось несколько небольших магазинов, украшенных вывесками разной степени красоты, затем виднелись большие ворота, над которыми были прикреплены, покрашенные тусклым синим цветом, большие металлические буквы, складывающиеся в слово «РЫНОК».

По левую сторону можно было увидеть несколько киосков с привычным набором всякой съедобной дряни в ярких обертках. Зато как раз напротив остановки стояла большая бочка, из которой обычно продают квас или молоко. Здесь же торговали сухим вином.

Покупатели подходили с пустыми трехлитровыми банками, и дед — продавец, в грязном белом халате, открывал краник, наполнял стеклянную тару, принимал деньги, складывал их в нагрудный карман, и покупатель забирал свою банку, предварительно закрыв ее капроновой крышкой.

Мищенко перевел взгляд левее. На первом этаже пятиэтажного дома над одним входом висели сразу две вывески. Слева — «ФОТО», справа — «ПАРИКМАХЕРСКАЯ». В окно парикмахерской можно было видеть, как мастер проворно орудует бритвой. Мастер был мужчина.

Олег оценил увиденное: профессии продавцов и парикмахеров, которые в России были в девяти случаях из десяти уделом женщин, здесь — в Дагестане, явно считались мужскими. «Восток — с!», — покачал головой Мищенко. — «Специфика — с!».

В этот момент его внимание привлек солдат — белокурый, в чистом хэбэ, с чистой подшивкой, и сапогами со шнурками.

— Эй, воин! — окликнул бойца Мищенко. — Пару вопросов.

Солдат обернулся, оценил фигуру, стрижку, тяжелый взгляд вопрошавшего, и подошел.

— Где здесь часть? В какую сторону идти?

Боец охотно откликнулся. В диссонанс с его внешним видом, голос-то у него оказался тонким, почти мальчишеским.

— Вот сейчас дом с парикмахерской обогнете, повернете налево, и идите прямо. Больше никуда сворачивать не нужно. Держитесь прямо — почти в КПП и попадете.

Олег кивнул, поправил сумку, и отправился в указанном направлении. И все-то его смущало.

— Словно и не в Россию попал, — пробормотал он в сердцах.

Да, русских лиц на улицах почти не было. Они мелькали, конечно, но… Так негры мелькают в московской толпе — вроде и попадаются, но сказать, чтобы их было много…

Во многих домах первые этажи были заняты магазинами — за стеклом можно было разглядеть выставленную на показ посуду, одежду, обувь. Даже продукты. Дома были выкрашены яркой, светлой краской, и несмотря на то, что с неба сыпанул мелкий дождь, ощущения сумрака не было.

Дождь усилился. Две девчонки в черных юбках и платках, взвизгнув, распахнули зонты, и поскакали куда-то галопом. Ливануло так, что и лейтенант ощутил немедленную потребность хоть в каком-то укрытии. Он спешно огляделся, и не нашел ничего лучшего, чем встать под балкон, висевший чуть ли не над самой головой прохожих. Сюда же метнулась черная тень, и рядом с лейтенантом встал местный малолетний джигит — лет пятнадцати — шестнадцати. Он оценивающе осмотрел Олега, тот ответил ему хмурым тяжелым взглядом. Абрек отвернулся, Мищенко последовал его примеру.

Минут через десять небесный водопад, казалось, слегка ослабел, парнишка выставил наружу ладонь, еще раз посмотрел с прищуром на небо, и убежал. Олег постоял еще немного… Но дождь, и правда, опять превратился в мелкую водяную сеточку. Это могло продолжаться часами. Олег вздохнул, слегка поежился, и пошел дальше. Дорога шла почти все время вверх, но часто попадалось что-то типа впадин, куда приходилось спускаться по выщербленным ступенькам, а потом снова по таким же ступенькам подниматься.

Буквально метров через сто пятьдесят он вынырнул из одной такой «впадины» и оказался на границе большой, явно центральной городской, площади. Справа высилась громада кинотеатра. Почти не обветшавшие гигантские буквы впечатляли — «Дагестан».

Сразу нахлынуло воспоминание.

У матери была знакомая — тетя Люся. Она пропускала Олега в кино без билета. В те годы это было огромное преимущество, которым маленький Мищенко пользовался без зазрения совести. Однажды он оборзел до такой степени, что попытался провести без билета и пару своих друзей. Был остановлен, обруган, а о происшествии доложено родителям. («Это не в твой компетенции — решать, кто пройдет, а кто нет!» — сказала разозленная тетя Люся. Эта «компетенция» и сразила Олега, который позорно ретировался вместе с друзьями). Не прошло и десяти лет, наступила эпоха видео, и в кинотеатре было уже все, что угодно, но только не кино: собрания, концерты, выставки, распродажи… Просто тупой базар. Пробовали еще что-то крутить, но народ не ходил — наелся видео по самое не хочу. Тетя Люся уволилась, а вскоре и умерла. Мама горько сказала, что до такой степени любить свою профессию, как любила ее милая Людмила, смертельно опасно.

Все это молнией, заставившей сердце болезненно сжаться, промелькнуло в голове у Олега, пока он пересекал эту просторную, красивую, но совершенно безлюдную площадь. Прямо за ней начиналось несколько еловых аллей. Мищенко выбрал ту, что вела прямо.

Через пару сотен метров аллея закончилась, через дорогу началась обычная для здешних мест улица — заборов не было, их заменяли сами стены практически двухэтажных домов. Для разнообразия некоторые домовладения заборы все же имели — каменные, весьма солидные сооружения, но и в этом случае от забора до лицевой стены здания было нет ничего — может, только одному человеку бочком протиснуться.

На улице никто не мелькал — очевидно, что всех прогнал отсюда дождь. Олег и сам заметно промок, ему начало надоедать бесконечное передвижение, и он с большим удовольствием и даже облегчением заметил, наконец, знакомый забор воинской части.

Почему знакомый? А что тут удивительного? Простите за выражение, но тот поносный цвет, в который так любят красить ограждения воинских частей и все внутренние здания, постройки и сооружения, встречается, в основном, именно в армии. Нет, конечно, бывают и другие цвета — например, миленький камуфляж, просто зеленая краска… Да, все это бывает. Есть только одна тонкость — больше такой поносный цвет нигде не встречается. Так что если вдруг увидите его, не сомневайтесь — это что-то армейское.

Мищенко подумал об этом, и хмыкнул.

По дороге к КПП находилась большая лужа. Хотя даже нет, не так — не большая. Огромная. Но, как почему-то показалось Мищенко, мелкая. Он смело зашагал по воде, придерживаясь края проезжей части… И вдруг нога у него угодила в ямку, и он провалился в воду по самую лодыжку.

— Черт возьми! — скрипнул зубами Олег. Кроссовок промок насквозь. Вода в нем хлюпала при каждом шаге.

Он отошел к скамейке, поставил на нее сумку, разулся, вылил воду из обуви, снял и отжал носок. Надевать мокрый носок обратно было неприятно, но другого выхода не было.

Постояв еще пару минут, Мищенко пошел к КПП. Теперь оказаться в теплом и сухом месте хотелось как никогда сильно.

Дверь была закрыта. Олег громко и уверенно постучал. Дверь отворилась, и оттуда выглянул помощник дежурного — старший сержант. Не надо было ходить к гадалке, чтобы понять, что он из местных — черный, наглый, щетинистый, и с золотым зубом.

— Чего надо? — спросил сержант.

Мищенко даже не вздрогнул. На другую встречу, он, собственно говоря, и не рассчитывал.

— Позови дежурного по КПП. Я — офицер, прибыл для прохождения службы.

Дверь закрылась. Олег достал спичку, и начал ковыряться ею в зубах — надо же было чем-то занять руки?

Минут через пять дверь открылась снова. Вышел лейтенант — среднего роста, с круглым, веселым лицом. Только две складочки у губ показывали, что этот человек не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Добрый вечер! — вежливо сказал Мищенко, и протянул лейтенанту свои документы. Тот принял их, и махнул рукой:

— Заходи, чего под дождем стоять?

Они зашли в будку. Сержант исчез. Теперь здесь сидел только худой чернявый солдатик, с нездоровым бледным лицом. Увидев дежурного, он встал. Лейтенант показал ему пальцами — «Садись». Солдатик снова сел, и отвернулся к окну.

— Ну что же! — сказал дежурный, возвращая документы. — С прибытием! Я рад, что нашего полку русских офицеров прибыло. А то гонят сейчас пиджаков из местных институтов. Мрак! А с кадровыми у нас напряженка…

— Алексей! — протянул он руку для знакомства. — А твое имя я из документов уже знаю.

Мищенко ухмыльнулся:

— Ямы тут у вас замаскированные. Вот — провалился прямо у КПП. Где тут обсохнуть можно?

— Ну, хочешь здесь посиди, — как-то растерялся дежурный. — Но, вообще-то, тебе сейчас в штаб надо. Время-то уже позднее, скоро Гуталинов домой слиняет.

— Кто? — переспросил Мищенко, подумав, что ослышался.

— Нет, ты не ослышался, — улыбнулся, словно кот, Алексей. — Майор Гуталинов. Он у нас по кадрам. Тебе к нему надо, и срочно. Так что, наверное, давай, все-таки иди. Не жди… Вот сейчас выйдешь на дорожку, и тебе налево, все время — прямо, до штаба. Он по левой стороне — там увидишь. И учти. Тут собака может встретиться по дороге — мелкая, белая. Ее солдаты на офицеров надрессировали бросаться. Так что смотри в оба. Если что, бей ее ногами промеж глаз!

Криво улыбнувшись, подбодренный таким «теплым» напутствием, Олег направился на поиски Гуталинова…

Майор Гуталинов своей фамилии не стыдился. Еще чего! Высокий, подтянутый, улыбчивый, всем довольный — омрачить его прекрасное расположение духа было трудно. Изнанка этой твердости была не столь приятна — просто, видимо, майору было все по барабану. Только у некоторых «по барабану» — это мрачное молчание и замкнутость, а у других — «ха-ха-ха» и «хи-хи-хи». Второе — гораздо приятнее, но в сущности — одно и то же. И все же…

Никаких собак по дороге не попадалось. Вообще, в виду дождя все где-то попрятались. Блестели от воды перекладины, брусья, бревна спортивного городка. «Чепок», мимо которого прошел Мищенко, был закрыт на большой амбарный замок. Олег вздохнул. Мелькнувшая было надежда напиться хотя бы чего-нибудь горячего, испарилась.

В самом штабе напустивший на себя важность дежурный сержант также преградил Мищенко путь. Олег воздел очи горе.

— Сержант, — сказал он. — Я тут скоро буду, как минимум, командиром взвода. Позови мне быстро майора Гуталинова, или я потом о тебе обязательно «вспомню». Я страшно злопамятный.

Дежурный оценил и взгляд, и внешний вид, перестал пыжиться, и ускакал куда-то за угол. Олег стал чуть в уголке двери, и прислонился плечом к косяку.

Правда, майор появился очень быстро. Он напомнил Мищенко Доктора Ливси из советского мультфильма «Остров Сокровищ». Такие же огромные зубы, и безудержный смех.

— Ха — ха — ха! — сказал Гуталинов. — Хе — хе — хе! Новый двухгодичник?

— Нет, — ответил Мищенко, выпрямившись, — я закончил Алмаатинское общевойсковое.

— О! — воскликнул майор. — Другое дело! Проходите…

Кабинет у майора оказался не слишком большим, но весьма уютным. Стандартный сейф, российский флаг на стене, портрет Ельцина, портрет Грачева. Никаких сомнений в его политической благонадежности возникнуть было не должно. На другой стене — большая карта России и окружающих стран. Под картой — два кресла, и между ними — журнальный столик. Зеленая лампа на столе трепетно гармонировала с цветом обоев.

— Садитесь, — Гуталинов указал рукой на кресла. — Отдыхайте. Долго ехали?

— Из Ростова — на поезде. Потом — автобусом.

О своих приключениях Олег, вполне понятно, умолчал.

Майор долго и внимательно рассматривал предъявленные ему документы, включив настольную лампу.

— Ну что же, — сказал он. — Отличные документы. С кадровыми офицерами у нас напряженка, надо признать. Поэтому будете служить здесь — в первом батальоне. Здесь есть вакансии для взводных… Да, наверное, так.

Завтра пойдете к командиру первого батальона — майору Аманатову. А пока нужно вас устроить на ночлег!

— Да, пора бы, — решился открыть рот Олег. — У вас тут ямы на дороге, около части. Я ногой в нее наступил, вымок весь.

— Да, да, конечно, — рассеянно пробормотал майор, видимо, даже не поняв сказанного. Он набрал номер на служебном, явно внутреннем, телефоне. Поговорил с кем-то. Тон разговора Олегу не понравился. И интуиция его не обманула.

— Чертов папоротник! — Не по-уставному выругался майор. — Сроду его нет на месте. Оставил какого-то балбеса, тот ничего не знает — есть в общежитии места или нет… Но вы не расстраивайтесь! У нас есть гостиница — там переночуете, а потом мы вам попробуем здесь все-таки найти место для жилья… Вы же, я так понимаю, холостой?

Мищенко кивнул:

— Не обзавелся, и не тороплюсь.

— Вот и славно! — снова засмеялся Гуталинов. — А пока — в гостиницу.

Он снова позвонил куда-то. На этот раз все было хорошо.

— Так, еще один момент. Пешком вы уже находились, наверное, товарищ лейтенант. Тут через полчаса машина пойдет во второй батальон. Поезжайте с ней. Там старший машины — лейтенант Магадов. Пиджак, но не самый тупой. Договоритесь, короче.

Майор назвал номер машины, и объяснил, где ее сейчас можно найти.

— А завтра утром прямо сюда, ко мне. А я уже отправлю к комбату. Сам провожу, лично.

Олег дисциплинировано встал, пожал майору руку, и отправился искать машину. Честно говоря, все эти передвижения уже довольно сильно надоели, и лейтенанту хотелось только одного — одеть сухое и куда-нибудь прилечь.

Магадов оказался крупным, даже слегка обрюзгшим, и несколько инфантильным человеком. С Олегом он познакомился без особого энтузиазма, но место в кабине «Урала» предоставил. На вопросы отвечал вяло, но достаточно подробно. Так что Мищенко удалось выяснить, куда именно нужно идти, чтобы попасть в гостиницу, и к кому там обращаться.

Дорога все время шла на подъем, так что нос автомобиля был постоянно немного приподнят.

— Зато в штаб ходить пешком легче, — заметил Магадов. — Все время под горку.

— А обратно возвращаться? — усмехнулся Мищенко.

— А обратно лучше по другой дороге идти. Тут параллельная дорога есть — она прямая. И только в самом ее конце, у части, надо подъем преодолеть. Но это не трудно, — ответил «пиджак», широко зевая.

Водитель «Урала» был русский. Худой, жилистый, с неприятным, хитрым лицом — как у лисы. Впрочем, в этот вечер, как казалось самому Олегу, ему уже все было по барабану. «Как бы не заболеть!» — с тревогой думал он.

Машина пересекла зигзагообразный поворот, и по правой стороне улицы потянулся длинный кирпичный забор, окрашенный в тот же самый убогий цвет «детской неожиданности». По верху тянулась колючая проволока, местами оборванная. За забором торчала вышка. Вышка, видимо, для разнообразия, была окрашена в защитный цвет. Между ее стенами и крышей двигалась каска. Головы часового видно не было, и создавалась иллюзия, что каска двигается сама по себе.

— Парк второго батальона, — сказал Магадов. — Я сюда в караул хожу.

Парк тянулся до следующего перекрестка.

— А там — подальше — госпиталь, — кивнул головой «пиджак». — Общий госпиталь для всей бригады. Я в прошлом году дизентерию подхватил, так две недели там провалялся.

«Урал» преодолел еще два подъема, и Олег увидел ворота части. Все, как положено — КПП, ворота, покрашенные на этот раз облезлой голубой краской, и слегка полинявшая красная звезда на них.

Мищенко прошел на КПП вместе с «пиджаком».

— Артур! — закричал Магадов, — вот новый лейтенант у нас. Ему в надо в «Дом с привидениями». Переночевать.

Артуром оказался высокий и тощий субъект типично кавказской внешности. Мищенко сразу вспомнилась «Кин-Дза-Дза». Того грузина скрипача, который таскался непонятно где, делал непонятно что, и вообще, производил легкое впечатление дефективного. Вот Артур внешне до боли походил на этого грузина. А как оказалось потом, не только внешне, но и внутренне.

Будучи в данный момент дежурным по КПП, он почему немедленно забыл об этом, о своих обязанностях, и поволок даже слегка опешившего Мищенко за собой, куда вниз по дороге.

— Я тебя сейчас устрою в «Дом с привидениями», — как-то пискляво сказал он Олегу. — Пойдем, надо же тебя представить.

Мищенко подчинился. И только спросил:

— Почему «Дом с привидениями»?

Артур, подняв палец вверх, засмеялся:

— Потому что там царствует полтергейст. Забудешь ценную вещь в номере, и уже больше ее никогда не видишь. А по ночам там бывают странные звуки. Ужасные.

Почему-то слово «ужасные» ужасно его развеселило, и он просто откровенно заржал.

Мищенко смотрел на Артура, и начал раздражаться. Невооруженным глазом было видно, что этот кадр — тоже «пиджак». Только, в отличие от того же Магадова, как думалось Олегу, еще более безответственный, и, наверняка, тупой.

— Так это гостиница или общежитие? — все-таки решился уточнить лейтенант еще раз.

Артур перестал хохотать чему-то своему:

— Ну, как сказать? Раньше, говорят, это была приличная гостиница. С коврами и телевизорами. Сейчас там живут безквартирные офицеры — вот, например, как я — и живут подолгу. Так что, наверное, уже все-таки общежитие.

Идти оказалось совсем недолго, и пока длился их короткий диалог, они успели дойти до цели. Гостиница — общежитие размещалась на первом этаже жилого дома. В общем, Мищенко, исходя из своего, (правда, не сильно-то и большого), опыта, и ожидал увидеть нечто подобное.

Входная дверь — полуфанерная. Наверняка выбивали, ломали, или что-то подобное. Она заскрипела несмазанными петлями. На скрип выглянул солдат: в галифе, но в майке. Мищенко вопросительно взглянул на Артура.

— А, — махнул тот рукой. — Это Вася — местный дневальный. Он тут уже живет.

Несмотря на отмашку рукой, Олег заметил, что Вася посмотрел на Артура с какой-то затаенной усмешкой, а «пиджак» как раз наоборот, несколько напрягся. Что-то тут было не так. Про себя Мищенко подумал, что когда он тут разберется немного, он этому наглому солдату всю морду разобьет.

Второй раз Артур напрягся, когда проходил мимо комнаты, где оный Вася и обитал. Там было пусто, и «пиджак» сразу расслабился. Мищенко даже показалось, что он выдохнул про себя.

— Вася! — начал Артур. — Вот новый лейтенант. Надо хотя бы переночевать одну ночь. Где есть место свободное? Да и кастелянтшу надо вызвать — белье там выдать, то, се… Понял?

Солдат одернул майку, нехотя заковылял в свою комнатку, вытащил что типа старой амбарной книги, и замусолил ее грязными пальцами.

Из четырех плафонов в коридоре горели два — ближние к выходу. Свет был очень тусклый, болезненный. Но это, по крайней мере, был свет. В дальнем углу коридора, покрытого облезшим серым линолеумом, было вообще темно. Если бы Мищенко обладал хоть каплей воображения, он мог бы представить, как из этого мрака способно выползти нечто ужасное. Например, множество длинных щупалец с когтями на концах.

Человека творческого подобный коридор мог запросто вогнать в многодневную депрессию. Но… Но обитателей этого общежития подобной хренью запугать было трудно.

— Вот, у капитана Булкина есть целых два свободных места. Пятая комната. Ключей у меня нет, но он сейчас придет. Он обычно в это время приходит. А я пока за Нутеллой сбегаю.

Вася накинул китель на голые плечи и ушел.

— Не понял, — сказал Олег. — Что за Нутелла?

— А, это кастелянтша. Кличка у нее такая. Настоящее имя у нее какое-то такое… Не выговоришь. Все Нутеллой зовут. Она не обижается.

Они подошли к пятой комнате. Олег подергал ручку — закрыто. Оставалось прислониться к стене и тупо стоять в коридоре, ожидая чего-то. Впрочем, Мищенко не был изнежен, и терпеливо ожидал дальнейшего развития событий, нисколько не сомневаясь, что все рано или поздно образуется.

— Сейчас начнет братва подваливать, — неожиданно очнулся, замолчавший было, Артур. — Надо будет обмыть твое прибытие. У тебя есть что?

Мищенко усмехнулся.

— У меня с собой нет. Но у меня есть деньги, а водку, я думаю, ваш Вася знает, где купить.

На лицо Артура снова нашла черная туча, но он согласно кивнул головой.

— О да! Он знает, — ответил он.

Ни выражение его на миг застывшего лица, ни тон Олегу не понравились. Было в этом что-то опасное и загадочное. Когда офицер, пусть даже «пиджак», явно побаивается солдата, в этом есть что-то ненормальное и даже, можно сказать, зловещее.

В конце коридора загрохотали шаги. Это вернулся Вася, а вместе с ним — невысокая, черная женщина с тоненькой полоской усиков над верхней губой. Выглядела она лет на пятьдесят, но была сухой, подвижной, и очень разговорчивой. Правда, разговор велся как бы ни о чем. Впрочем, не важно. Она принесла постельное белье, и связку ключей. Разыскала в этой связке нужный ключик, ловко вставила его без помощи второй руки в замок, нажала, что-то щелкнуло, кастелянтша слегка надавила на дверь рукой, и та открылась. Лейтенанты и женщина вошли, а Вася, потоптавшись, ушел к себе.

Олег быстрым взглядом окинул комнату. Было сразу видно, что здесь кто-то основательно, насколько можно было это сделать в таких невеселых условиях, устроился.

По правую руку, у самого входа, стоял шкаф. Цвет у него был не самый обычный — что-то среднее между желтым и оранжевым. Напротив шкафа, у другой стены, находились две кровати: одна — голая, сверкавшая всеми своими пружинами; вторая — тщательно заправленная, покрытая сразу двумя синими армейскими одеялами с обязательной черной полоской. Под кроватью стояло несколько сумок. Возле этой кровати, под окном, расположились две тумбочки. На обеих стояли настольные лампы с грязно-зелеными абажурами. С правой стороны была еще одна кровать. Но, в отличие от остальных, на ней лежал матрас и подушка. У обеих кроватей на полу лежали коврики. Только у заправленной кровати — новее, а у ее соседки — постарше.

Между кроватью и шкафом стоял столик. На столике — электроплитка, стаканы, кружки, ложки, чашки и тарелки. Еще было несколько закрытых крышками металлических баночек из-под кофе «Пеле», и что-то вроде хлебницы. Под столом «спрятались» две табуретки.

— Здесь зампотыла живет, — еще раз напомнил Олегу Артур, — так что имей в виду. Он мужик прижимистый, и себе на уме. Но если с ним подружишься, тебе будет хорошо.

Мищенко усмехнулся.

— Вот одеяло, вот наволочка, вот простыня, — перечислила вслух Нутелла, передавая постельное белье Олегу. — А вот здесь надо расписаться. Я за белье лично отвечаю.

Она дала лейтенанту ручку, и тот написал свою фамилию, поставил дату и подпись.

— Ну, вот и славно, — улыбнулась кастелянтша. — Приятного отдыха!

Олег сказал «Спасибо», и Нутелла исчезла.

— Ладно, мне пора на КПП, — тоже заторопился Артур. — Устраивайся, отдыхай. Думаю, уже скоро увидимся.

Дверь за «пиджаком» закрылась, Олег поставил сумку прямо на пол, белье бросил на кровать, уселся на нее, и с наслаждением вытянул ноги…

За окнами стало совсем уже темно, Мищенко лежал на заправленной постели, во всем сухом и чистом. Периодически он впадал в забытье, но где-то в коридоре громко хлопала дверь, и он тут же открывал глаза, думая, не зампотыл ли, наконец, пришел? Но нет, по коридору топали чьи-то ноги, скрипели замки, открывались и закрывались двери… Но все это было в соседних номерах. Мищенко снова закрывал глаза.

Наконец, в замке завозился ключ. Олег усмехнулся. Дверь была не заперта. Кто-то за дверью постоял в недоумении, потом толкнул ее, и вошел.

Вошедший был мужчина крупный. И руки, и ноги, и крепко сбитое туловище с первого взгляда свидетельствовали о недюжинной силе и большой энергии. А вот голова подкачала. Для столь крупного тела она оказалась непропорционально маленькой. И, не в обиду человеку, лицо слегка напоминало поросячье. Нос был явно похож на пятачок, и маленькие карие глазки прятались под густыми черными бровями.

«Его все зовут не иначе как Свин. Ну, или поросенок», — подумал Олег. — «Только называют его все так исключительно за глаза. Потому что иначе голова может после первого удара превратиться в тыкву — как в сказке».

Мищенко вскочил с кровати:

— Лейтенант Мищенко. Зовут — Олег. Закончил Алмаатинское общевойсковое. Буду служить у вас.

— Капитан Булкин. Можно просто — Володя. Зампотыла второго батальона. Второй год служу в этой сраной местности и части. Надеюсь, скоро уволюсь. У меня в Ростове друг в налоговой полиции служит. Обещал помочь устроиться туда.

Булкин прошел к своей кровати, и грузно опустился. Пружины жалобно звякнули. Олег также опустился.

— Ты у нас, во втором будешь служить? — спросил капитан.

— Нет, — ответил Мищенко.

— Вроде бы нет, — поправился он. — Гуталинов сказал, что в первый батальон меня рекомендует. Но мне надо будет к комбату еще зайти — представиться.

— Да, тебе лучше будет в первом, — подумав, сказал Володя. — Там, при штабе батальона, хоть какой-то порядок есть. Здесь вообще бардак страшный… А может, тебя сюда все-таки отправят. Тут с кадровыми полная жопа. «Пиджаки» рулят… Ну, эти нарулят. Дорулились!

Капитан встал, и начал переодеваться. В этот момент в комнату, даже не постучав, заглянул Артур.

— Олег! Пошли! — сказал он. — Тебя уже ждут!

— Ну, вот, — покачал головой зампотыл, и показал пальцем на Артура. — Типичный «пиджачный» представитель. Ни субординации, ни уважения, ни понятия никакого — хоть самого минимального.

— Где меня ждут? — непритворно изумился Олег.

— Ну как где? — сбавив тон, и неуверенно поглядывая на капитана, ответил Артур. — Тут все наши офицеры собрались у Петровича, тебя ждут.

— Иди, — кивнул Булкин. — Знакомься.

— А вы? — прямо спросил Мищенко.

— А я? А что я? Я их всех уже давно знаю. А пить много нельзя — печень у меня своя, не казенная, и не железная.

Олег, на всякий случай, похлопал себя по внутреннему карману, где лежали деньги, ощутил легкую тяжесть сложенных пополам купюр, и пошел за Артуром. Нужная комната находилась на противоположной стороне здания, через две двери направо. «Пиджак» распахнул двери, и зашел первым. Олег, слегка напрягшись, (все же первое знакомство), но без особой робости, зашел вслед за ним.

Комната была прокурена, сизый дым словно все окутывал туманом — от самого пола до потолка. На столе стояли две еще не открытые бутылки водки, и уже разрезанный на ломти арбуз.

На трех сдвинутых к столу кроватях сидело человек семь — восемь. Мищенко автоматически отметил двух лейтенантов, одного старлея и капитана. Еще один кадр оказался с «экзотическими» погонами — младший лейтенант. Остальные были прапорщики.

На звук открывшейся двери все разом оглянулись. Разговор смолк.

— Вот, я вам нового офицера привел. Кадровый! — гордо сказал Артур, как будто это он сам лично где-то достал кадрового офицера, и теперь предъявлял его восхищенным и благодарным зрителям.

— Лейтенант Мищенко, — представился Олег. — Буду служить в вашей части.

— А как тебя зовут? — спросил капитан.

Лицо у капитана было располагающее — пшеничные волосы, пшеничные усы и голубые глаза. Он был очень похож на белоруса. (Да так и оказалось впоследствии). Только цвет кожи был нездоровым — возможно, от табака, да голос хрипловат.

— Олег меня зовут. Я закончил Алмаатинское общевойсковое. Отделение разведки.

— О-о-о! — сказали окружающие. — Хорошее к нам пришло пополнение.

— Я хотел бы проставиться сейчас, — продолжил Мищенко, — но только сегодня прибыл. Не знаю даже, где и что можно тут у вас сейчас взять.

— Это не вопрос! — перебил его прапорщик — кавказец с орлиным носом и тонкой полоской иссиня-черных усов на лице. — Давай деньги — сейчас все устроим.

Олег вытащил из кармана наличность, отсчитал часть, и передал прапорщику. Тот встал с койки и выглянул в коридор.

— Василий! — закричал он, и постучал кулаком по косяку.

Василий примчался как молния. Видимо, этого прапорщика он хорошо знал и боялся.

— Вот тебе деньги, принесешь водки на все. И смотри не попадись, а то я тебя лично придушу. Понял?!

Солдат кивнул.

— Ты еще здесь? — прапорщик сделал вид, что сердится, и Вася исчез еще быстрее, чем появился.

Для Олега освободили место прямо у стола, и сразу налили стакан водки. Все выжидательно замолчали.

Олег усмехнулся про себя. («Пей водку как воду! Не думай о том, что ты пьешь! Представь себе, что это вода. Стакан выпить не трудно» — эту вредную науку он прошел еще в училище). Мищенко подержал стакан, тепло улыбнулся всем, выдохнул, и принялся пить. Он выпил все, отставил стакан в сторону, быстро ухватил большой кусок арбуза и начал его есть. В общем-то, никаких сомнений, что скоро его развезет, у него не было. Он почти ничего не ел весь день, и высадить стакан водки натощак…

Но пока комната еще не плыла, и язык не заплетался.

— Наш человек, — зашумели собравшиеся, и начали разливать себе.

Прапорщик с черными усами попытался было налить Олегу водки еще раз, но «пшеничный» капитан его остановил:

— Пусть передохнет пока, хоть поест, что ли. Сыра ему лучше дай.

Прапорщик убрал бутылку, а достал штык-нож, взял со стола большой кусок белого сыра, разрезал его пополам, и одну из половинок протянул Олегу. Мищенко с благодарностью принял угощение. Он уже чувствовал, что арбуз — это, конечно, не закуска, и его конкретно развозило.

Сыр был до ужаса соленым, но в совокупности с арбузом это было как-то даже и приятно. Потом ему пришлось еще раз выпить, уже не стакан, конечно, а всего лишь колпачок с артиллерийского снаряда.

— Вот за что мне нравятся эти колпачки, — сказал старлей, — так это за то, что не допив — не поставишь. Тут профилонить сложно.

Олег и не филонил, но все больше терял контроль и ориентацию в окружающей обстановке. Дальнейшее то прорывалось яркими, четкими картинками, то уплывало куда-то в туман…

Артур чего кричал, что Жирков — это, конечно, молодец. А ему возражали, что при Жиркове разворовали пол автопарка. А «пиджак» снова кричал, что автопарк разворовали бы при любом комбате, зато этот умел ставить местных на место, и они его хотя бы побаивались.

Что-то начал кричать и возмущаться экзотичный младший лейтенант. Было похоже, что его сильно разозлил наезд на местных. Он даже замахал руками, но суровый прапорщик ухватил его сзади за руки, и что-то начал втирать на местном наречии. Младший лейтенант недобро зыркал своими черными глазами на окружающих, но потом выпил, и, наверное, уже забыл, из-за чего только что кричал и порывался…

Пришел кто-то очень крупный. Могучий и здоровый, как гора. И кровать, на которой легко размещались три человека, сразу стала очень тесной, а сетка провисла чуть ли не до самого пола. Он сразу выпил полстакана водки, но даже не поморщился, и, как показалось изумленному Олегу, даже не закусил. Только вытер губы, и начал — «А вот у нас в Германии…». Потом эта фразу повторялась постоянно. «Вот натовская фуражка», — сказал пришедший, — «выменял у фашистов из ФРГ». И засмеялся…

Олег еще два раза вынимал деньги на водку. Но деньги, очевидно, давал и кто-то еще, потому что водки было много, принесли еще несколько арбузов. Дым становился все гуще и гуще, общий разговор плавно перетек в индивидуальные беседы…

Было еще несколько колпачков с водкой, пели песни, кто-то уходил, кто-то приходил… Потом Олегу нестерпимо захотелось в туалет по малой нужде, но он вышел из коридора на улицу, завернул за угол дома, и облил всю стену. В этот момент он слегка, (совсем немного), протрезвел, и понял, что нужно идти к себе, спать. Иначе, где он проснется завтра — большой, просто гигантский вопрос.

С трудом перебирая ногами, Мищенко дошел до своей комнаты, толкнул ручку, дверь была незакрыта и подалась. Олег зашел в темную комнату.

Из угла Булкина послышался его голос:

— Запри дверь — ключ в замке, и ложись.

Из последних сил лейтенант запер двери, пробрел к кровати, снял обувь, и обрушился в сон. Во сне его мутило, было плохо, душно… Ужасно. Под утро сильно заболела голова. Ничего не хотелось, но беспощадный зампотыл растолкал Олега.

— Ты вчера говорил, что тебе сегодня к Гуталинову нужно? Все, вставай. Пора идти.

Олег с трудом разлепил веки, и приоткрыл мутные глаза. Свой собственный чудовищный выхлоп он чувствовал даже сам.

Булкин усмехнулся.

— Когда я был зеленым лейтенантом, — сказал он. — Я тоже однажды просидел всю ночь с командным составом. А утром они отправили меня проводить зарядку… Я удивился и обиделся — как же так? Мы же вместе, всю ночь!.. А мне объяснили, что дружба и выпивка — это одно, а исполнение служебных обязанностей — совсем другое. Так что я провел ту зарядку на автопилоте. Не помню, как у меня получилось… Так что, вставай! У меня кофе есть — попей, он помогает алкоголь разлагать. Давай!

Вот, бери ключ, будешь уходить, зайти в дежурку второго батальона, отдай дежурному, скажешь, что для меня. Я потом заберу.

Олег поднялся:

— Где умыться можно?

— А нигде. Тут воду редко подают. За стенкой — бывший санузел. Там раньше душевые были, и все такое… Раньше. Сейчас краны открыты постоянно. Если пойдет вода, ее услышат, и начнут подставлять ведра. Вон в углу — мое ведро. Но это — вода для питья. А умываюсь и бреюсь я в части — там с водой проблем гораздо меньше. Там почти напрямую водопровод, а сюда многоэтажка перед нами воду перехватывает. Хотя там уже до четвертого этажа вода не доходит. А на пятом ее никогда и не видели.

«Боже, куда я попал?» — вопрос бился в голове как колокол. Булкин словно услышал этот вопрос.

— Это Махач-Юрт, товарищ лейтенант! Привыкайте! Впрочем, если попадешь в первый батальон, с этим будет полегче. Там снабжение лучше, и с водой проблем таких нет… Ладно, все, я пошел. Давай там, не теряйся!

Зампотыл ушел, а Олег все еще оставался в постели.

«М-да…», — думал он. — «В таком виде пойти к начальству? С таким перегаром? Это, конечно, не самое главное в жизни, и все-таки… По одежке встречают…».

Внезапно он услышал плеск воды за стеной. Вспомнив рассказ Булкина, Мищенко догадался, что это пустили воду, быстро, насколько ему позволяли это головная боль и слабость, поднялся, и вышел из номера.

За стеной, действительно, оказалась душевая, покрытая, местами отбитым, кафелем, с частично выдранными кранами, и прочими показателями разрухи. Из двух оставшихся кранов вода, тонкой струйкой, лилась только из одного. В душевой никого не было. Осмотревшись, Олег неторопливо начал реабилитацию.

Он долго умывался, потом чистил зубы, вымыл голову — хоть с холодной водой, но с шампунем, а потом проглотил таблетку анальгина. В номере налил отстоявшейся воды в чайник, вскипятил ее на электроплите, сделал себе кофе, не торопясь, выпил его, и только когда почувствовал, что слабость и боль заметно отступили, окончательно оделся. Замкнул номер, и, насвистывая, отправился во второй батальон, чтобы отдать ключ дежурному по части.

На этот раз Мищенко оделся в армейское. Так, как он думал, будет гораздо проще. И угадал. Военных в городе было полно, поэтому на улице на него никто не обращал внимания. Зато и через КПП лейтенант прошел без звука. Уверенная, деловая походка, слегка выцветшая полевая форма, взгляд насквозь — и солдат даже не дернулся.

Насвистывая «Леньку Пантелеева», Олег пошел по дорожке вниз — к штабу бригады. После пешей прогулки, и выпитой по дороге бутылке минеральной воды стало почти совсем хорошо. Голова перестала болеть, а на легкий похмельный озноб Мищенко уже не обращал внимания.

Даже часовой в штабе ничего не сказал — проходя мимо него, Олег только усмехнулся про себя.

Гуталинов сидел за своим столом, и курил, задумчиво глядя в окно.

— О, лейтенант Мищенко! — сказал он, и потушил сигарету в пепельнице. — Рад видеть. Как провели ночь?

Олег загадочно улыбнулся. Майор внимательно осмотрел собеседника, но ничего не сказал.

— Ладно, — наконец перешел он к делу. — Сейчас пойдете вниз по дорожкам, справа будет зенитно-ракетный дивизион, потом офицерская столовая, потом нижнее КПП. Следующее здание — расположение первого батальона. Там спросите кого-нибудь, найдете штаб батальона, ну и, соответственно, майора Аманатова. Кстати, для справки… Так сказать, чтобы не смазать первое впечатление — Аманатов мужик с юмором, и не дурак выпить.

Спасибо за наводку, — искренне сказал Олег. Теперь он, в принципе, уже мог представить себе, что и как ему нужно сделать.

Он миновал нижнее КПП, но не пошел в расположение первого батальона, как можно было бы предположить, а вышел за пределы части, и отправился на поиски ближайшего магазина. Как выяснилось еще по дороге к КПП, «чепок» по-прежнему был закрыт.

Поблизости было несколько киосков, но их ассортимент лейтенанта не впечатлил. Пришлось пройти значительно дальше, чем планировалось, но зато на пути оказался вполне приличный магазин, где Мищенко купил большую бутылку водки «Финляндия» и палку «докторской» колбасы.

По просьбе покупателя продавец плотно упаковал покупки в серую бумагу, а потом положил в непрозрачный плотный пакет. Олег забрал покупку и почти бегом отправился обратно в часть. Перед самой частью он перешел на ровный мерный шаг, и снова без проблем прошел через КПП. Около помещения крутились несколько подростков в черных джинсовых куртках. Они лузгали семечки, все, как один, вылупили глаза на нового, незнакомого им офицера, но промолчали. Видимо, пока.

Олег прошел по направлению к первому батальону, спросил у солдат на входе, где штаб, и поднялся на второй этаж. Было чисто, но, как это часто бывает в казармах, пахло какой-то сыростью. Видимо, подумалось Олегу, недавно мыли полы.

— Комбат на месте? — спросил Мищенко у дневального на тумбочке. Тот кивнул.

— Один? — снова спросил лейтенант.

— Да, на месте и один, — с готовностью ответил вышколенный дежурный.

Мищенко оглядел его с головы до ног, и похлопал по плечу:

— Молодец, боец! Ты мне нравишься! Тебе зачтется.

Тут же Олег развернул пакет, достал водку и колбасу. Пакет и бумагу отдал дневальному.

— Боец, давай, выкинь мусор!

Затем Олег подошел к двери, постучал, услышал слегка недовольное «Да», открыл дверь ногой, зашел в комнату, и сам себе скомандовал:

— Рота! В три шеренги — становись! Первая! (Олег выставил вперед руку с бутылкой водки). Вторая! (Олег выставил руку с колбасой). Третья! (Третью он изображал сам).

Аманатов, откинувшись на спинку стула, смотрел на это действие, открыв рот. Но быстро опомнился:

— Первая, вторая шеренга на месте! Третья — кругом, марш!

Мищенко подошел к столу, поставил водку, положил колбасу, и уже сделал четкий разворот кругом, когда услышал обычный голос:

— Хорош! Разворачивайся! Ты кто?

Олег быстрым движением нырнул во внешний карман, достал бумаги, и передал майору. Тот вгляделся…

— Ну, наконец-то! Наконец-то кадровый! А то эти «пиджачины» уже достали! На десять человек один пристойный… Брошу тебя на первую роту. А Лебедева перекину во вторую — там ему будет попроще.

Майор открыл бутылку, достал из ящика стола две рюмки, две тарелки, ножик.

— Давай, нарезай! — приказал он лейтенанту, а сам начал разливать водку.

Спустя час они поговорили почти обо всем, о чем могут поговорить еще слабо знакомые люди, но которым очень скоро придется познакомиться значительно ближе. Олег рассказывал об училище, и как он попал из Казахстана в Россию, а Аманатов — о своем служебном пути, и немного — о специфике местной службы.

Самое интересное, что выпитые полбутылки не оказали на Мищенко ожидаемого действия. Конечно, состояние опьянения наступило, но не слишком сильное, а вот дрожь в руках, холодный пот и легкий шум в голове исчезли совсем.

— Дневальный! — крикнул майор.

Через несколько секунд в канцелярию заглянул солдат с выражением готовности в глазах.

— Солдат! — сказал Аманатов. — Позови мне лейтенанта Лебедева. И быстро!

Рядовой исчез.

— Там, в первой роте, еще два пиджака. Один — с Урала, из Свердловска. Хотя, кажется, это сейчас называется Екатеринбург. Технический вуз закончил. В технике, в электронике хорошо разбирается. Телевизоры починяет…В людях — плохо. На службу часто «забивает», но я разрешаю — полезный человек. Если что — можно припахать. Но тебе на него рассчитывать особо нечего… Второй — тоже «пиджак», но из Ростова. Вроде бывший студент, но какая-то блатота в нем проскальзывает. Во всяком случае, солдаты его побаиваются. Если сможешь с ним поладить, то он будет полезен…

Рассказ прервал появившийся Лебедев.

— Вызывали? — обратился он к Аманатову, искоса поглядев на незнакомого офицера.

Лебедев был высок, худ, но жилист. Такие люди не выделяются могучими мышцами, да и накачать их им практически невозможно. Зато они выносливы, и не менее сильны. Облик «пиджака» дополнило умное лицо, с тонкими губами, большими серыми глазами, и узкой полоской почему-то седых волос прямо над правым виском.

— Вот, лейтенант Лебедев, — весомо сказал майор, — новый командир первой роты — лейтенант Мищенко.

«Пиджак» просто просиял.

— Ну, слава Богу! — искренне сказал он. — Я теперь хоть отдохну за широкой спиной…

Аманатов захохотал.

— Товарищ лейтенант! А вы перейдете командиром второй роты!

Лебедев так и сел — даже без разрешения. Новость поразила его как громом. Такой переход от внезапной эйфории к такому же внезапному удару не мог пройти бесследно: Олегу показалось, что в глазах у «пиджака» появились слезы.

— А как же?… А как же Мисиков?

— Мисикову до дембеля два месяца осталось. А ты, пока он еще тут, войдешь в курс дела… Не кем мне его там заменить! Пойми! Ты еще далеко не самый плохой офицер… Обещаю, приедет еще кадровый, сниму тебя с роты.

Олег усмехался про себя. «Ну, надо же!» — думал он. — «Какова «пиджачная» философия! Лишь бы избежать малейшей ответственности! Лишь бы ничего не делать! Вот уроды!».

Лебедев встал, и в глубокой задумчивости вышел из канцелярии, забыв спросить разрешения у комбата.

Олег удивленно поднял брови.

— А! Полуштатские, — презрительно бросил вслед «пиджаку» Аманатов. — Пускай переваривает. Морально готовится… Ты когда сможешь приступить к обязанностям?

— Да хоть… Хоть завтра. Но… Мне бы с жильем определиться… Хотелось бы, по крайней мере.

— А где сейчас обитаешь?

— Здесь, кажется, это место называется «Дом с привидениями». В общем, и правда, привидениями попахивает. Гуталинов обещал место здесь — в первом городке.

— Гуталинов?! — Аманатов засмеялся, и в этом смехе Мищенко ничего хорошего для себя не услышал. — Гуталинов! Это он озаботился твоим размещением? М-да… Короче, вот тебе совет. Дуй к начальнику КЭЧ — майор Кабаев. Это в городе. Дай-ка листок, я тебе маршрут нарисую…

Аманатов нарисовал довольно подробный план, как от «нижнего» КПП дойти до КЭЧ.

— Вот там с Кабаевым и разговаривай. Он, конечно, мужик себе на уме… Но ты упирай на то, что кадровый, и что сюда надолго. Может и не сразу, но он тебе найдет жилье. Все-таки первый батальон — это лучшее, что здесь есть. Правда, если будет навязывать Кара-Будах, лучше не соглашайся. Это далеко отсюда. Пешком — минут сорок идти — это если быстро идти. А если обычным шагом — то и целый час. Оттуда автобус ходит… Но утром… Утром ты сюда успевать не будешь, а надо рано приходить.

Мищенко намек понял, и согласно кивнул.

— Вот, но на сразу и даже быстро не надейся. Скорее всего, придется тебе в Доме с привидениями еще какое-то время пожить… Ладно. У меня служба. Ты давай в КЭЧ пока иди, а завтра приходи — будешь знакомиться с личным составом и своими офицерами.

Само здание Мищенко нашел, руководствуясь планом, без проблем. Но майора Кабаева не было, а две служащие — две тетки в гражданском — выслушав Олега, посоветовали сидеть здесь, и ждать до последнего, потому что майор — человек бесконечно занятый, постоянно куда-то исчезает, поймать его вообще трудно, но здесь он бывает каждый день. Правда, когда придет, а когда исчезнет — предсказать очень трудно.

Лейтенант совета послушался, и просидел в присутствии несколько часов. В конце — концов, майор явно татарской внешности поднялся по лестнице.

Олег очнулся о полудремы, привстал, и с надеждой спросил:

— Вы майор Кабаев?

Майор изумился:

— Да, я. А вы кто? Чем обязан?

Мищенко начал было объяснять, но Кабаев его прервал:

— Хорошо, заходите в кабинет.

Там он сел в свое кресло, Олегу указал место напротив, и приказал продолжать. Рассказ лейтенанта он выслушал без особого энтузиазма, но Мищенко заметил, что на слова «Аманатов», «первый батальон», «Гуталинов» и «кадровый офицер» он все-таки не особо заметно, но среагировал.

— Хорошо, — сказал он. — Я вас записываю на самое первое место в общежитие в первом городке. Сейчас ничего нет. (Олег сник — несмотря ни на что, он все же лелеял надежду, что ему местечко найдется). Но у нас скоро несколько человек оттуда точно уедут — в течение двух — трех месяцев. Как только места появятся, я вам сразу через Аманатова сообщу. А пока придется вам в общежитии второго батальона пожить… Знаю, что не очень хорошее место, но лучшего пока вообще ничего нет. Если есть средства, можете пока снять квартиру. У женщин, которые здесь работают, всегда что-то есть предложить. (Кабаев впервые улыбнулся). Квартира стоит недорого. Но это — на ваше усмотрение.

Когда Олег вышел, он сразу направился к этим теткам, переговорил с ними, узнал цены на постой, прикинул свои оставшиеся средства, и решил подождать хотя бы до первой получки.

— Приходи, — сказали тетки. — Квартиры хорошие, подумай!

Лейтенант кивнул им, поблагодарил, но ушел обратно в «Дом с привидениями». В общем, решил он, пока еще довольно тепло, и пару месяцев, в самом крайнем случае, там можно действительно перекантоваться.

Ведь если он снимет квартиру, Кабаев об этом, сто пудов, узнает. И легко вычеркнет его из списка нуждающихся в улучшении жилищных условий. Сочтет, что и так неплохо устроился…

Вечером Булкин, выслушав рассказа о дневных похождениях Олега, смеяться не стал, а сказал вполне серьезно:

— Чую я, что ты здесь надолго. Может быть, даже я уволюсь, а ты еще в этой комнате останешься. Но смотри, если дело дойдет до холодов, лучше снимай квартиру. Здесь не топят, а будет очень сыро и холодно. Лучше в казарме жить, чем здесь. За солдат еще кое-как спрашивают, а на офицеров тут все давно забили — типа, не маленькие, сами устроитесь… Но, честно говоря, я бы тебе даже посоветовал сразу квартиру снять, чем раньше — тем лучше. И поближе к первому городку.

— А сам? — не совсем вежливо спросил Олег, но, впрочем, ему показалось, что можно перейти с этим капитаном и на более тесное общение. Раз он сам начал такие советы давать.

— Я? — Володя улыбнулся. — Если бы я сюда надолго устроился, то снял бы квартиру. А так — зачем? Я в течение двух месяцев слиняю. А пока мне до части идти два шага. Местные меня не достают — я им не по зубам…

— В смысле? — Мищенко показалось, что это очень важный момент. Это надо бы узнать подробнее.

— О-хо-хо! — закряхтел капитан, потом мрачно посмотрел на Олега, но, подумав что-то про себя, закатив и опустив глаза, все-таки решился. — Я абсолютной информацией не владею, меня-то это особенно не касается. И, надеюсь, скоро вообще будет все по барабану. А вот тебе будет полезно знать… Осторожнее с Васей. Он — то ли наводчик, то ли нет — это не факт, и неизвестно, но вполне может быть. Уж слишком много совпадений. У него тут то ли друзья местные, то ли отказать им сил нет, но на всех местных лейтенантов, особенно «пиджаков», он местной шпане наколочки дает.

Олег покачал головой.

— Вот Артур, — продолжил Булкин. — Я его фамилии не помню. Его все Артуром так и зовут. Даже солдаты. Так вот его местные «конкретно» доят. Он, вообще-то, два раза на одном месте, говорят, не ночует. Боится. Ему еще целый год служить — не знаю, что он будет делать. А так — на всех наезжают. Тут два лейтенанта жили, то же с местными схлестнулись, теперь живут прямо в части. Говорят, так безопаснее. Хотя… Хотя и тут — в части — проходной двор. В первом батальоне еще куда ни шло… А тут! Местная гопота может прямо в штаб зарулить — запросто! Тут и контрактников много из этих, из бывших зэка. Тоже участвуют… То еще местечко.

— И на тебя наезжали? — Вечер для Олега перестал быть томным. Ситуация поворачивалась к нему своей самой омерзительной стороной.

— Да нет, — усмехнулся Булкин. — У меня же контакт с папоротниками местными хороший. Ты — мне, я — тебе. Они, если что, поговорят с кем надо, и проблема решится.

Они молча закончили ужин. Олег вызвался вымыть посуду. Володя «возражать» не стал.

— Что за хрень тут вообще творится? — спросил Олег после продолжительного молчания.

— А сейчас приезжие военные, особенно здесь, самые беззащитные люди. Связей — никаких, никого не знаешь, ни к кому не обратишься. Оружие носить нельзя. Да разве выстрелишь, если что? Тебя в местную ментовку заберут — и поминай, как звали. А единственные, кто регулярно получает деньги в этом городе — это именно военные. Вот вокруг них и крутятся все, кому не лень… Короче, смотри осторожнее… Кстати, в баню солдатскую один не ходи — там по вечерам местные собираются. Одного солдата — срочника, банщиком там был, на перо уже посадили.

— И что?

— А ничего. Крайнего так и не нашли. Естественно. Вынесли заключение, что сам на ножик упал. Аж два раза целых. И шобла эта по вечерам часто у Василия этого преподобного сидит. Вечером будешь в комнату нашу возвращаться — сто пудов на них наткнешься… Если будут проблемы, обращайся. Попробую чем-нибудь помочь…

Уже в постели Олег опять подумал: «Черт побери! Куда же я все-таки попал!»…

На следующее утро лейтенант Мищенко неторопливо начал приступать к своим обязанностям.

Встал он рано, даже раньше, чем Булкин, позавтракал лапшой быстрого приготовления, выпил кофе, и по утреннему холодку мерным армейским шагом отправился в часть. Идти пришлось минут двадцать. Хорошо, что вниз по склону, и ноги почти не устали. Когда он пришел к казарме, все три роты первого батальона были выстроены около нее, а вокруг майора Аманатова суетился уже знакомый Олегу лейтенант Лебедев. Остальные лейтенанты и прапорщики еще известны не были.

Аманатов, увидев Мищенко, тут же махнул ему рукой. Олег, решив, что подход строевым шагом тут будет, пожалуй, не вполне уместен, просто подошел ближе, но часть отдал, и представился по уставу.

Аманатов скривился, и даже как бы гримаса неудовольствия пробежала тенью по его усатому лицу. «Привык тут с неорганизованными «пиджаками» общаться», — беззлобно подумал Олег, — «и сам форму потерял».

— Вот, знакомьтесь, — сказал майор. — Это Мисиков.

Мисиков посмотрел на Олега с любопытством. Но ни почтения, ни особой благожелательности в этом взгляде Мищенко не увидел — так, для Мисикова он представлял собой любопытный экземпляр, и не более того. Сам же Мисиков был худ, жилист, как Лебедев, но заметно ниже ростом. Зато уверенность в себе била через край. И потому среднего роста лейтенант Мисиков производил гораздо более внушительное впечатление, чем высокий, но не такой уверенный в себе Лебедев.

— А вот и твой будущий подчиненный — лейтенант Близнюк. Это который из Ростова, — продолжил майор.

— Из Батайска! — обиженно перебил начальника «пиджак».

Майор прервал речь на полуслове, и тяжелым взглядом посмотрел на Близнюка:

— Ты со мной пререкаться вздумал, лейтенант?!

«Пиджак» деланно испугался, и обиженным голосом ответил:

— Ни в коем случае! Я так… Ради точности и справедливости!

«Тот еще экземпляр!» — подумал Мищенко. — «Глаза плутовские — это точно. Но еще и какая-то жестокость за ними сидит. С «перышком» в ночи представить его совсем не трудно. Прав был майор — блатота какая-то. Запру в отдельном помещении, и морду набью. Будет как шелковый».

— А уральца опять нет, — развел руками Аманатов. — Опять где-то что-то чинит. Это тебе потом с ним самому обговаривать придется.

Олег не успел еще осмыслить — бить ему и этого «пиджака», или использовать что-то другое, как майор уже дал вводную:

— Сегодня ротой Лебедев последний день командует. Сейчас все подразделения выдвигаются в парк, грузятся на машины, и на стрельбище. Поезжай с ними, и посмотри со стороны. Там всех увидишь, а с завтрашнего дня — ты — командир роты.

Олег не удержался, автоматически козырнул, и ответил:

— Так точно!

Но на этот раз Аманатов улыбнулся.

По команде подразделения повернулись налево, и нестройными колоннами направились в парк, который, как оказалось, был прямо за забором, рядом с казармой. Солдаты прошли под аркой, а дальше пути у рот разошлись — каждая отправилась к своим собственным боксам. Впрочем, «Уралы» для личного состава уже были выгнаны, и находились «под парами».

Лебедев слегка замешкался у кабины. Он явно не знал, кому из трех человек — ему, Мищенко и Близнюку — садиться в кабину. Свободных мест было только два. Олег сам разрешил эту небольшую заминку.

— Я - в кузов, — сказал он, и отправился к месту посадки рядовых. «Пиджаки» скрылись в кабине.

Когда последний солдат влез в кузов, Мищенко взлетел за ним одним прыжком. Он пригнулся, пока глаза привыкали к темноте. Внутри кто-то сказал:

— Дайте место лейтенанту!

Послышалась легкая возня, кого-то вытолкнули на пол, и перед Олегом освободилось место прямо у бортика. Он спокойно сел, и стал по очереди неторопливо и пристально рассматривать каждого солдата, кого мог увидеть со своего места.

Бойцы, видимо, уже знали, что это новый командир роты, и притом кадровый офицер, поэтому вся поездка прошла, без преувеличения, в суровой тишине.

Дорога до полигона оказалась по-настоящему горной. Она то поднималась круто вверх, то также резко устремлялась вниз. Потому, чтобы удержаться на скамейке, приходилось прилагать немалую физическую силу рук. Часть пути вообще шла по грунтовке, и пыль клубами залетала внутрь кузова, отчего все те, кто сидел ближе к выходу, периодически чихали.

Олегу тоже пришлось и чихать, и беспомощно наблюдать, как пыль оседает на его чистенькой форме.

«Придется запаску вынимать», — со злобой подумал он. — «И стирать придется… Тут на питье воды хрен наберешь, а тут надо на стирку набрать!».

Когда, наконец, транспорт прибыл к месту назначения, Мищенко испытал немалое облегчение, и решил, что обратную дорогу надо бы провести в кабине, не повторять ошибку. А с личным составом познакомиться он всегда успеет. Никуда они не денутся.

Рота построилась, и отправилась получать боеприпасы.

— Не желаешь из ПМ пострелять?

Неожиданный вопрос задал Аманатов. Сам он приехал на персональной «санитарке».

— Отчего бы и не пострелять? Я с удовольствием! — ответил Олег. А, собственно говоря, почему он должен был бы отказываться? Стрелял он неплохо, и показать это прямо сейчас было бы вполне уместно. Тем более, что предлагают сами.

Вместе с Аманатовым приехало еще два капитана — из штаба бригады. Мищенко представился им, они ему, но особого интереса он у них не вызвал. Эти парни были на какой-то своей волне, и почти все время, проведенное на полигоне, проговорили о каких-то своих учетных проблемах. Судя по их отдельным репликам, Олег пришел к выводу, что это спецы из службы РАВ. Соответственно, и они его также мало заинтересовали.

Стреляли в четыре мишени, сериями по три выстрела. Олег стрелял неторопливо, тщательно целясь, с удовольствием.

— Девять! Восемь! Восемь! — Аманатов посмотрел на его мишень, и уважительно покачал головой. Результаты остальных были заметно хуже.

— Учитесь, штабные! — сказал, обращаясь к капитанам комбат. — Вы там в своем штабе совсем стрелять разучитесь. Скажите спасибо, что я вас хоть на природу вывез!

«Штабные» кисло улыбнулись.

— Кстати, о природе! — сказал один из них. — У тебя скоро день рождения. Пригласишь?

Аманатов ехидно закрутил головой:

— Да куда же от вас денешься?! Ну, конечно, приглашу… Если барана поможете разделать. А то попить — поесть желающие есть, а как готовить…

— Поможем, — в унисон ответили капитаны.

Стрелки вернулись на исходную.

Вторая серия вышла чуть хуже — девять, восемь, семь.

Однако после осмотра мишеней комбат внезапно обратился к Олегу самым серьезным тоном:

— Вон твоя рота на огневую подходит. Тебе туда.

Мищенко вернул пистолет, отдал честь, и бегом отправился на стрельбище. Шагом он уже не успевал.

Первая шестерка как раз изготовилась к стрельбе.

— Я вовремя, — больше самому себе, чем Лебедеву, сказал Олег, переводя дух.

Бойцы стреляли весьма посредственно, но «пиджак» был доволен.

— Это еще здорово! — сказал он. — Это мы последнее время стали на полигон выезжать чуть ли не каждую неделю. Месяца два — три последних. Бойцы хотя бы стрелять перестали бояться. А некоторые и попадать иногда стали в мишень. А сам не желаешь пострелять?

— Я - последним, — хмуро ответил Мищенко. — Только вот автомат чей взять?

— Я тебе свой дам, — с готовностью отозвался Лебедев.

Олег кивнул. Его гораздо больше занимала информация о внезапном появлении настоящей, не «на бумаге», боевой подготовке. Что-то в этом виделось загадочное, подозрительное, и даже пугающее. «Значит, будем в кого-то стрелять… Но в кого? Неужели в чеченов?». Вообще-то, это было очевидно. Глядя на улыбающееся лицо Лебедева, Мищенко думал, понимает ли тот, что все это может означать лично для него. «Ну, может быть, «пиджака» и не пошлют еще. А вот мне — кадровому офицеру, не отвертеться». Впрочем, тут же мелькнула мысль и о боевых выплатах. От боевых выплат — к собственной машине, а там дальше… «Не стоит загадывать, что там будет дальше. Может, вообще еще ничего не будет!».

Задумавшись, Олег даже как-то упустил из виду, что вся его рота уже отстрелялась. Лебедев слегка толкнул лейтенанта.

— Олег! Ты чего? Заснул?

Мищенко поднял голову, протянул руку за автоматом, и отправился на огневую. Он даже спиной чувствовал, как подчиненные сверлят взглядами его спину. Однако это нисколько не пугало, а даже добавляло азарта и бодрости.

Отстрелялся он, словно в училище — на «пятерку». Оружие привычно лежало в руке, запах пороха, чувство отдачи — все было так знакомо, привычно… Не стрельба — а ностальгия какая-то.

Возвращая автомат Лебедеву, Олег с легким призрением окинул строй взглядом. Солдаты смотрели исподлобья, но в их хмурых взглядах чувствовалось уважение. «Надо закреплять!» — механически подумал Мищенко. — «Надо закреплять так, чтобы и помыслить сказать что-то против боялись… Кстати, хорошо, что местных вроде нет. С этими по любому были бы проблемы»…

— Все, — сказал Аманатов. — С завтрашнего дня — ты полноценный командир первой роты. Жду к шести утра. И хотя не понедельник, будем считать, что завтра у тебя «командирский» день.

Олег кивнул. В «командирский» день командир части должен был присутствовать на всех текущих мероприятиях — начиная с подъема и заканчивая вечерней поверкой. Прийти надо было к подъему, а уйти — когда все уснут. Один день в неделю должен был быть «командирским». И, как правило, это был именно понедельник. Хотя лично Олег считал это глупостью. Вставать в такую рань именно в понедельник, после воскресенья, было особенно тяжело.

А пока Мищенко возвращался в «Дом с привидениями», он всю дорогу усиленно размышлял, где бы ему устроиться жить. Правда, вечернее происшествие решило все как бы само собой.

Олег ужинал. Разогрел китайскую лапшу быстрого приготовления, заправил ее китайской же тушенкой «Великая стена», залил оливковым маслом нарезанные помидоры, огурцы и лук, и с удовольствием приступил к трапезе. Так как обеда не было, а сил сегодня ушло немало, еда только трещала за ушами, и Мищенко начал подумывать, что, пожалуй, придется взять еще одну упаковку «Анакома».

Однако когда до дна тарелки оставалось совсем немного, дверь в номер внезапно распахнулась, и в нее вошел местный абориген, ни вид, ни содержание которого Олегу сразу очень не понравились.

Очевидно было, что мужчина пьян. Но не до такой степени, когда начинаешь любить весь мир и всех окружающих, а в той степени, когда ищешь, кому бы набить морду.

Только тут до Олега дошло, что шум за стеной — это чья-то попойка. Первоначально-то он решил, что там кто-то слишком активно ужинает, но тип, который появился, никак к офицерскому корпусу относиться не мог, (достаточно было взглянуть на его лицо, не обезображенное интеллектом), и появился он явно со стороны источника шума.

«Вот черт!» — мелькнуло в голове у лейтенанта. — «Это становится не смешно. Начиная с поезда… Да что за проклятье»!

Тем не менее, вошедший поздоровался, а Олег сдержанно ответил.

Потом абрек без приглашения уселся на кровать Булкина, и приступил к расспросам. Кто? Да откуда?

Мищенко отвечал сухо, без подробностей. По ходу дела доел свое кушанье, не наелся, но за добавкой, естественно, уже не полез.

— Надо отметить знакомство! — заявил вошедший, который, видимо, все-таки просто забыл представиться. Хотя как зовут Олега, он таки спросил.

— Это как? — спросил Мищенко, не вставая из-за стола, и меланхолично ковыряясь спичкой в зубах.

— Ну, за водкой сбегай, а я пока полежу тут отдохну.

Это был откровенный наезд, сомнений не оставалось — добром все это не кончится.

— А я думал, надо в гости со своей ходить, — прямо сказал Олег.

Абрек подскочил:

— Это ты в гостях! Это ты на мою землю сюда приехал!

Ситуация выходила из-под контроля, и исправить ее вряд ли уже было можно.

— Это земля Российской Федерации, а не твоя, — ответил Олег.

— Это с каких пор? — ухмыльнулся местный, и его оскал ничего хорошего собеседнику уже не предвещал.

— Лет двести уже, — снова ответил Мищенко.

Абрек схватил с тумбочки Булкина лампу, и попытался ударить ее Олега по голове.

Лейтенант уклонился, но абрек был быстр, и, не попав по голове, очень больно ударил Олега по плечу. Рубикон был перейден.

Мищенко нанес ответный удар левой рукой, но выпад получился не сильный, и хотя кулак въехал местному в ухо, особого эффекта это не принесло. Абрек снова бросился на Олега.

Вскоре лейтенант убедился, что незваный гость совсем не прост. Очевидно, что раньше он занимался или боксом, (или борьбой — хотя это менее вероятно), реакция у него присутствовала, и удар был поставлен.

Во всяком случае, два тяжелых удара в корпус и в скулу Олег уже пропустил.

Однако и абрек, очевидно, не рассчитывал на такое сопротивление. Когда Мищенко все-таки достал его ударом ноги в челюсть, желания сражаться у нападавшего резко поубавилось, и теперь чувствовалось, что он с удовольствием убрался бы отсюда. Однако между ним и дверью стоял противник.

Абрек пропустил еще один хороший удар — в колено, что резко ограничило его подвижность. Теперь он только оборонялся, хмель на глазах вылетал из его головы.

— Тебя зарежут, черт! — прохрипел он.

Олег не отреагировал, он кружил вокруг противника, выбираю такой момент, чтобы одним ударом вырубить незваного гостя. А уже потом думать, что делать дальше.

Однако шум потасовки, наконец, привлек компанию из-за стены. По крайней мере, одного из участников.

В комнату сначала заглянул, а потом стремительно ворвался контрактник из местных — высокий, крепкий, с приятным, хотя и остроносым, лицом.

Олег сразу же отступил к боковой стене, повернувшись лицом к обоим противникам. Впрочем, как тут же выяснилось, контрактник противником не был. Он сильно и резко ухватил агрессивного аборигена за плечи, и выволок его из комнаты, сопровождая процесс выталкивания громкими криками на каком-то из местных языков, причем несколько слов он все же произнес по-русски. Это были, в основном, нецензурные слова, кроме нескольких — «Что же ты делаешь»?

Как потом узнал Олег, гражданин, ворвавшийся в его комнату, повторял этот «трюк» не первый раз. В молодости он, действительно, занимался боксом, и потому пару — тройку вновь прибывших лейтенантов ему удалось хорошо отделать. Предыдущий, между тем, все же решился заявить в милицию, и у Ахмеда Хачиева были крупные неприятности. Выразились они не в том, конечно, что он мог сесть за побои, а в том, что от милиции пришлось откупаться. На это пришлось занимать деньги. От всего этого Ахмед был страшно зол, и потому, по роковой случайности, вся его повышенная злоба вылилась именно на Олега.

Правда, и отпора такого он еще ни разу не получал. Ощутив, как это больно, когда бьют по лицу ногой, Ахмед несколько успокоился, затаил чувство мести, но снова в открытую кидаться на обидчика уже не решался.

Он решил, видимо, просто подождать подходящего случая.

Сам же Олег, посчитав, что «приключения» последних недель его уже достали дальше некуда, в первое же свободное «окно» сходил в КЭЧ, взял у теток адреса съемного жилья, и вскоре переехал к частнику, оставив «Дом с привидениями», как ему думалось, как страшный сон.






Часть 2






Мищенко.


— Пиво!… Холодное, светлое, с легкой белой пенкой сверху!… С пузырьками, бегущими со дна высокого бокала вверх, и лопающимися у самой поверхности!… А какой у него вкус!… Только не покупай местное. Местное — это просто пойло. Бери «Волжанина»! А еще можно купить чехонь! Я знаю пару ларьков — там продают чехонь. Сначала — рыбу, потом — пиво! Холодное!… Холодненькое…

— Слушай! Заткнись, а? Сколько можно выть? Ты меня в депрессию вгонишь. Я сейчас взорвусь!

Олег «ласково» посмотрел на «любителя пива» прапорщика Якубенко. Тот был его ровесником, уроженцем Махач-Юрта, где отслужил срочную, а потом, в виду полного отсутствия перспектив в гражданской жизни, остался и на сверхсрочную. Прослужив еще пару лет, он решил повысить свой статус, и успешно закончив шестимесячные курсы, надел погоны с двумя звездами вдоль плеча.

— Тут воды холодной не найдешь, а ты про пиво ноешь, — уже более миролюбиво сказал Олег. — Сам хотел бы.

Они помолчали. Оба лежали на теплых пуховых перинах в кузове «Урала». Как ни странно, но здесь было прохладнее, чем снаружи.

— И ведь не закажешь никому, — снова продолжил свое выступление юный прапорщик. — Даже водку трудно заказать, а уж пиво… Пиво — это роскошь… Не знаешь, нам дадут отпуск, а?

Олег вытянул согнутые ноги.

— Магомедов говорил, что если из-под Бамута выйдем удачно, а потом будет тихо, нам дадут недели полторы отдохнуть. Отправят в Махач-Юрт на вертолете, а сюда — на этот срок — «пиджаков» пришлют.

— Хорошо бы… — мечтательно протянул Якубенко.

— Ванна, водка, пиво, бабы?

Прапорщик засмеялся. Голос у него был молодой, слишком молодой для прапорщика.

— Ну, ванна — это еще, теоретически, возможно. Можно воды из части наносить, нагреть… А вот бабы… Нет, тут глухо.

— Чего так?

— Ты издеваешься? Будто сам не знаешь? С местными я не связываюсь, а русские по домам сидят.

— Да знаю я… Я просто думал, раз ты, типа, «местный», тебе больше позволено.

— Да какой там «местный»! Я вообще никуда не отношусь. Русские своим не считают, даги — тем более.

Олег подумал, усмехнулся, и сказал:

— У меня у квартирной хозяйки есть подруга — она в больнице работает. Русская. Типа, сваха местная. Раз вы тут, русские, по домам сидите, носа не высовываете, то она пары сводит. Как узнала, что я не женат — так прямо и загорелась. Говорит, давай я тебя женю. У меня такие красавицы есть! Говорит, ты ведь все равно, рано или поздно, отсюда уедешь в Россию, так она тебе по гроб жизни будет благодарна, что ты ее отсюда увез. Она с тобой хоть белый свет увидит.

— Ну и чего ты?

— Да ничего. Это же не просто так — ни дискаче перехлестнутся. Потрепались, потерлись и разбежались. Через сваху — это серьезно. Это с родителями надо знакомиться. Тут секса без свадьбы не получится. А жениться мне еще рано. Да и война идет.

— Ну и что она тебе на это сказала?

— Сказала, что подождет, пока я созрею до женитьбы. Фотографии показала.

— Ну и?

— И что — «ну и»? Нормальные фото. Там и правда, такие крали есть! Блин, как картинки! Правда, она предупредила, что самая красивая ни хрена по дому делать не умеет. Но она не для этого родилась. Ей за богатого надо выходить. Типа, она как модель — на нее только любоваться нужно.

Якубенко засмеялся, а потом сказал:

— Слушай, Олег, я вот, может, надумаю жениться… Сведи меня с этой теткой!

— С телкой?

— Да нет! С теткой этой — со свахой твоей.

Олег возмутился:

— Что за хрень ты городишь? Какая она моя? И как я тебя сведу? Я тебе кто — свах? Иди ты, блин…

Якубенко не обиделся. К Мищенко и его натуре он уже давно привык.

— Не, ну, правда, как мне с такими кралями познакомиться? На улице у нас не познакомишься, сам пойми.

Олег обреченно вздохнул.

— Я тебе, короче, скажу, как ее зовут, и где она работает. И сам договаривайся.

Якубенко благодарно задышал:

— Вот это ладно. Только я скажу ей, что я от тебя? Гут?

— От тебя не отвяжешься, — обреченно ответил Мищенко. — Хуже «пиджака». Ты сначала с войны домой вернись!

— Уж как-нибудь вернусь. А потом, — мечтательно сообщил прапорщик, — надо жениться и детей завести. А то время тяжелое, а так хоть кто-то после меня останется.

Олег привстал, опершись на локоть:

— Ну, ты брат, меня сегодня уже задрал. То оптимизм из тебя не по-детски прет, то каркаешь тут… А ты что, хочешь в Махач-Юрте на всю жизнь остаться? В этой дыре?

Якубенко снова не обиделся.

— А куда мне идти? — грустно сказал он. — Я ведь тут, вообще-то, родился. Это моя родина, как ни крути. Где я еще кому нужен…

— Э-э-э… — строго ответил Олег. — Ты не дохни. Ты чего тут сопли развел? Я сам из Казахстана приехал. Хотя я там тоже родился. И ты можешь служить переехать куда-нибудь в Россию. Послужишь, притрешься, и останешься.

— А родители? Куда я от них?… Нет, где родился — там и пригодился!

— Ну, как хочешь! Только тогда не жалуйся.

— Да я и не жалуюсь.

Олег решительно поднялся на ноги.

— Все, пошли, — строго сказал он. — Надо к Магомедову идти на совещание. Время подошло.

Они оба почти одновременно подошли к заднему борту, синхронно взялись за ограждение, и…

А потом раздался свист, небо у Олега оказалось почему-то под ногами, земля стремительно нарастала, и наступил мрак…

Наверное, оператор ПТУРСа вряд ли был бы полностью доволен результатом своего выстрела. Или, может быть, как раз наоборот — если бы был человеколюбив.

С одной стороны, в машину он попал, чем привел ее в полную негодность. В кузове сгорели несколько автоматов, и все остальное имущество взвода, которое бойцы накопили за время боевого похода. Но вот убить — он никого не убил.

В кабине в этот момент никого не было. Снаряд разорвался в ней, а ударная волна стремительно вынесла лейтенанта и прапорщика из кузова.

Лейтенанта нашпиговало множеством мельчайших осколков, ни один из которых не принес серьезных повреждений. На удивление, но все застряли еще в коже. Даже удар головой пришелся в мягкую песчаную почву. Поэтому, хотя гул в голове у Мищенко стоял целые сутки, отошел он быстро.

Прапорщику Якубенко повезло значительно меньше. Он сильно ударился головой о твердую глину, и до сих пор не мог прийти в сознание. Бедняга лежал в медицинской палатке, вокруг суетился главный медик батальона — капитан Гаджиев, но сделать он ничего не мог, а только нервничал, и ждал срочно вызванного вертолета.

— Дело плохо, — сказал он без обиняков комбату. — Если им срочно не заняться, то, боюсь, может умереть.

— Займитесь мной, — простонал Олег. — Больно же…

— Тебя тоже отправим, — пообещал комбат. — Сейчас из тебя все равно толку нет. Вернешься в Махач-Юрт, подлечишься, а потом я тебя жду.

— Само собой, — искренне ответил лейтенант. — Только вытащите из меня все осколки, ладно?

— В Махач-Юрте вытащат, — отстраненно пообещал медик. Видно было, что Олег сейчас его совершенно не волновал. Мищенко затих, и попросил хотя бы спирта внутрь для обезболивания.

Комбат даже засмеялся. Но сам сходил к себе в кунг, и ради такого случая принес водку из личных запасов.

После ста грамм, действительно, стало легче.

Однако, с первым вертолетом, Олегу улететь не удалось. Прапорщика забрали, а Мищенко комбат пообещал другой вертолет — через два дня. Якубенко увезли в Грозный, а вот Олегу нужно было в Ханкалу, откуда уже на грузовом автомобиле можно было доехать до Махач-Юрта.

Правда, узнав обо всем этом, медик остался недоволен.

— Вот что, — сказал он Олегу. — Тебе надо срочно в госпиталь — осколки вытаскивать. Я тут этим заниматься не могу, и не имею возможности. Раны твои не опасные, но если их не лечить, то может всякая разная беда случиться. Понимаешь?

— Я понимаю, — напрягся лейтенант. — Только что ты мне все это говоришь? Скажи комбату! Я же не сам вертолетами заведую!

— Э-э-э, не шуми! Не пыли! — Медик обиделся. — Твои болячки — ты думай! Я тебя предупредил.

Несмотря на ссору, Гаджиев снабжал Олега обезболивающим, без которого, прямо скажем, лейтенанту было бы совсем плохо. Немного помогал, отвлекая от боли, и переносной телевизор, стоявший в палатке у медика. Смотреть там, правда, было особенно и нечего, да и трансляция почему-то шла с перерывами, но это было явно лучше, чем совсем ничего.

Промаявшись два дня, Олег дождался-таки своего вертолета, распрощался со штабными, с медиком, его помощниками, взял с собой пачку писем, и со спокойной душой отправился лечиться.





Попов.


Юра с завистью посмотрел на отрывавшуюся от земли винтокрылую машину. Ему отправка в Махач-Юрт не светила совершенно.

Еще недавно он дышал надеждой на возвращение в город. Нет, это не была внезапно проснувшаяся любовь к населенному пункту, который он терпеть не мог. Еще чего не хватало!

Но при всех его недостатках это была цивилизация! Ну или так можно сказать — некоторые блага цивилизации не были чужды и этому дикому месту.

Самое главное — очень хотелось залечить гнойники. Еще с зимы в нескольких местах на теле появились язвы, гноились, зудели, чесались… Снова гноились, зудели и чесались. В купе со вшами…

Но летом вшей удалось победить, а вот язвы… По-крайней мере, число их не увеличилось, но и старые не зарастали.

Медик Гаджиев осмотрел их, и вынес не утешительный вердикт.

— Не смертельно, — сказал он. — С этим можно жить. А вот вылечить — только в госпитале. Или даже дома — но при условии чистоты, я бы даже сказал — стерильности, хорошем питании, и употреблении некоторых мазей. Но отсюда с такой болячкой тебя, конечно, никто не отправит.

— Да ладно, — кивнул Юра. — Переживу.

По утрам он осторожно отрывал одежду от язв, испытывая болезненное наслаждение от этого процесса, протирал раны одеколоном, слегка числил испачканные на форме места, и все начиналось сначала.

Не обращать особого внимания на эту неприятность позволяла надежда на скорое, где-то через месяц или два, возвращение в Махач-Юрт.

Там бы Юра с удовольствием лег в госпиталь… А потом… Мысли об этом уже больше напоминали мечты — отпуск домой для поправки здоровья, например. Уж этот отпуск, сколь бы мало ему не предоставили дней, Юра однозначно превратил бы в многомесячный.

Помимо проблем со здоровьем, хотелось, наконец, нормально поесть. Чего-нибудь домашнего, на хорошей посуде, в чистой одежде, за столом, на стуле. Со столовыми приборами… М-да, мечты…

Хотелось тщательно искупаться и одеть все чистое. Не колом стоящее, а мягкое, ласкающее кожу, свежее, пахнущее снегом, и чем-то еще, что там добавляют в моющие порошки.

Однако совсем недавно, на очередном совещании у комбата, комбат — подполковник Дьяченко, оставил Попова у себя в кунге, и начал издалека:

— Товарищ лейтенант, мужайтесь! Бурик сломал ногу.

Лейтенант Бурик лейтенанту Попову был хорошо знаком. Чудная личность был этот Леша Бурик по кличке «Старый Солдат». Кличку эту он заслужил неспроста. Сначала Леша оттрубил свой двухлетний срок в армии, а уже потом поступил в военное училище. Несмотря на такой солидный опыт службы, Леша постоянно влипал в какие-то непонятные ситуации. То он как-то так лихо ухитрился жениться, что решил развестись через полгода, но развод до сих пор продолжался, в виду того, что сам Бурик был здесь — в Дагестане, а его супруга где-то за Уралом, в поселке с ничего не говорящем названием.

То он подвергся наезду местных, (впрочем, это как раз обычное явление), из-за чего купил у кого-то самодельный пистолет, и также полгода два раза подряд не ночевал на одном месте.

То он уехал в отпуск, попал в какой-то переплет в кабаке, и чуть не загремел в тюрьму. Смешным в этой истории было то, что он никого из участников драки с поножовщиной не знал. Просто сидел за соседним столиком, и оказался в эпицентре борьбы.

Так что сломать ногу — это была сущая ерунда.

Напрягало другое соображение — Леша Бурик был вторым кадровым офицером-артиллеристом, специализировавшимся на минометах, в части. Впрочем, это ерунда — переход между пушкой и минометом для кадрового офицера ничего не стоит. Однако практически все другие кадровые офицеры — артиллеристы уже были задействованы в артдивизионах. Бурик был единственным, кто служил именно в минометной батарее.

— Это как-то касается меня? — осторожно поинтересовался Юра у комбата.

— Еще как! Самым непосредственным образом! — ответил Дьяченко без улыбки.

И он рассказал лейтенанту Попову, как обстоят дела. Ничего не утаивая.

Где-то через месяц весь их батальон должны были поменять. По крайней мере, в Махач-Юрте все-таки сумели за полгода подготовить из молодого пополнения, оставшихся в части офицеров, и тех, кто пришел из училищ, (или даже перевелся), в бригаду весной, почти полноценный батальон.

Готовились они основательно, естественно, насколько позволяла это сделать окружающая обстановка. Стрельбы были регулярны, технику к походу сумели привести практически в полный порядок. То, чего не хватало в машинах, офицеры докупали за собственные деньги, понимая, что они едут на войну, и потраченные деньги вполне, может быть, способны спасти им их собственные жизни.

Однако не все офицеры из действующей армии могли быть заменены. Так, например, заменить командира взвода связи было не кем. Еще в январе 2005 года из Махач-Юрта в Грозный вызвали почти всех офицеров — связистов, и обратно никто не вернулся. Как внезапно выяснилось, связисты в армии стали раритетом. В отличие от большинства остальных, их специальность оказалась востребованной и на гражданке, поэтому многие и рванули из безденежной армии в стихию рынка. Те, кто остался, высеивались из всех частей Российской Федерации, и отправлялись в Чечню.

Пополнения не было, следовательно, не было и замены. В результате старшему лейтенанту Бубенцову, который и был здесь командиром взвода связи, возвращение домой — к жене и детям — светило только после окончания войны. Что его, разумеется, не радовало.

Заменой же Попову должен был стать тот самый Бурик, и пара новых «пиджаков». Других вариантов, кстати, и не было. Однако теперь, после того как Бурик выбыл на неопределенный срок, заменить Попова в Чечне оказалось некому.

Но и это еще не все. Все его подчиненные, включая и его собственных подчиненных офицеров — «пиджаков», должны будут вернуться обратно в место постоянной дислокации. А вот ему придется принимать минометную батарею с «чистого листа».

— Как же он ногу сломал? — глухо спросил Юра.

— Я точно не знаю, откуда я здесь могу знать? Но вроде бы он что-то бурно праздновал — то ли так сюда в Чечню рвался, то ли бумаги о разводе, наконец — то, получил… Но в результате он надрался до поросячьего визга, и выпал из кузова дежурного «Урала». Падал вниз головой, но сломал почему-то ногу.

— Сволочь! — вслух выругался Попов.

Подполковник потер переносицу.

— Ну, вообще-то, это ты зря! — неожиданно сказал он. — Ты получишь в свое распоряжение людей, которые тебе будут в рот смотреть. Ты ведь для них будешь герой. Без преувеличения.

Эта мысль поразила Юру, и, несмотря на потерю лечения, бани, чистой одежды и домашнего питания, настроение у него резко поднялось…

Вместе с Юрой остались и его машина, и его водитель. Бойцу до дембеля все равно оставался еще почти год, так что возражать он не стал. Наоборот, выразил явное удовольствие от того, что ему не придется возвращаться в часть. У Попова мелькнула мысль, что не только он сам будет в батарее большим «авторитетом». Впрочем, его это не более чем позабавило.

Когда батальон, пришедший на смену, прибыл, Попов попрощался со своими бойцами, пожелал им удачи, и тут же пошел в новую батарею.

Новобранцы выглядели слегка ошарашенными, впрочем, и офицеры тоже оглядывались вокруг с некоторым недоумением. Попов выделил их взглядом из толпы, и, щелкая себя по берцам палочкой, приблизился.

Увидев его, «пиджаки» тут же вскочили на ноги, за ними, также быстро, поднялись и бойцы. Юра отметил, что все они были одеты в камуфляж, так что он, в своей выгоревшей «песчанке», выглядел как-то даже и бледновато. Впрочем, приглядевшись, он присвистнул — камуфляж-то оказался нестандартным, больше похожим на робу. Во всяком случае, многие нужные карманы на нем отсутствовали.

«Мне такое дерьмо», — подумал про себя Юра, — «даже новое, и бесплатно не нужно».

— Вы наш новый командир батареи? — неуверенно спросили лейтенанты.

— Да, — ответил Попов. — Я ваш новый командир батареи. А потому…

— Стройся! — скомандовал он.

Батарея построилась на удивление быстро и слаженно. Юра приятно удивился.

— Молодцы! — сказал он. — Неплохо начали… Впрочем… Я ваш новый командир батареи — лейтенант Попов. Я провел здесь — в Чечне — последние полгода. Вы — только что прибыли. Поэтому вы должны слушать меня с открытым ртом, очень внимательно, приказания выполнять досконально и в срок… Заметьте, это в ваших личных интересах.

Юра расхаживал вдоль строя взад — вперед, и вещал. Он слегка преувеличивал, но правильно считал, что лучше пусть они немного перебздят, чем даже немного больше, чем нужно, расслабятся.

— В моей батарее за эти полгода не было ни одного убитого. Ни одного! Раненые были? Были. И не буду скрывать — некоторые покалечили себя из-за собственной тупости. Потому что не выполняли приказов, потому что не думали своей тупой башкой. И это тоже было. Вам нужно избежать таких ошибок! Чтобы остаться с ногами, руками и глазами. Не говоря уже о собственной, единственной и неповторимой жизни. Понятно?

Строй молчал.

— Понятно!? — грозно повторил вопрос Попов. — Не слышу!!

— Так точно! — рявкнули бойцы.

— Вольно! Разойдись! Офицеры — ко мне!

Бойцы снова попадали на траву, а к Юре подошли два худощавых лейтенанта.

— Лейтенант Бессарабов! Лейтенант Чепрасов! — представились они по очереди.

— Ладно, господа офицеры, давайте в теньке присядем, познакомимся. Нам вместе, видимо, долго еще придется быть. Кстати, вы мой заказ привезли?

— Да, конечно, — спохватился Бессарабов. — Вам принести прямо сейчас?

— Нет, погоди, — остановил его Попов. — Потом. И давайте переходить на «ты». Как вас зовут-то?

— Меня — Костя, — сказал Чепрасов.

— Меня — Валера, — представился Бессарабов.

— Меня — Юрий, — улыбнулся Попов. — Давно в армии?

Лейтенанты переглянулись:

— Да вот — полгода уже. Мало, наверное, конечно.

— А что закончили?

— Военную кафедру закончили. Сельхозинститут. Волгоградский. Мы оба с экономфака. У нас как раз на минометах была специализация. Мы ПМ изучали. Ну и 160-миллиметровый еще немного. А орудия у нас остальные факультеты проходили. Мы в части сразу на минометы пошли. Конечно, мы раньше «подносы» и не видели. Но ничего сложного — все то же самое, что и ПМ, только меньше. Так что, думаем, мы неплохо освоились.

— Ладно, — протянул Юра с некоторым сомнением. — Проверим. Посмотрим. В конце — концов, освоитесь. Только надо очень быстро осваиваться, а не то, когда реальные дела начнутся, будет поздно.

«Пиджаки» закивали головами.

— Хорошо, пойдемте к личному составу, надо вам задачи поставить.

Попов снова построил батарею, и разъяснил, что нужно занять оставленные предыдущим батальоном позиции, произвести ориентировку, и подготовить боеприпасы.

— Так, Костя, — обратился Юра к Чепрасову. — Надо подготовить документы — схему ориентиров, карточку топогеодезической привязки… Понял, да? У тебя в планшетке что?

Чепрасов неожиданно достал Блокнот старшего офицера батареи, в котором все необходимые образцы документации уже были подготовлены.

— Откуда сие? — спросил пораженный Юра. Последний раз такую классную вещь он видел только у себя в училище.

— Да канцелярию ремонтировали в нашем батальоне, шкаф старый у стены развалили, я там в щели между половицами его и нашел. Ни разу не использованный. Советский еще.

— Там раньше артдивизия располагалась, — автоматически заметил Попов. — До сих пор всякие раритеты находим… А! Вот интересно. У нас в боксе выцарапано на дальней стене — «ДМБ 1956». Надо же!

— Ого! — засмеялся Бессарабов. — Этот дембель уже и помер, наверное.

— Может быть, — философски поддержал его Чепрасов. — Времени-то много прошло.

— Кстати, — спросил он. — А все эти документы?… Разве?…

— Все имеется, — ответил на незаданный вопрос Попов. — Но надо же мне посмотреть на ваши навыки и умения. Сейчас Валера вернется, и займется ориентацией минометов в основном направлении.

— Понятно.

— Ладно, выполняйте! — строго сказал Юрий, и кивнул Бессарабову. — А мы с тобой за моими вещами пока сходим.

Посылка Попова очень обрадовала. Он получил все, что заказывал, и даже чуть больше. Прислали и новую чистую форму, и три комплекта нательного белья, и мыло с шампунем, и мазь для болячек, и три пузырька «Тройного» одеколона, и как презент — бутылку водки.

Юра отправил Валеру заниматься ориентировкой, оттащил все полученное имущество к себе в кабину, и задумался, как же теперь ему искупаться? Нужно было выяснить, как минимум, кто теперь отвечает за доставку воды. Так как замена произошла только сегодня, у него было серьезное подозрение, что пока разобраться в этом вопросе не удастся. Впрочем…

Юра хлопнул себя по лбу. Ну, конечно же! Черт возьми! В батарее должен быть старшина! Предыдущий постоянно околачивался при кухне, и так там окопался, что Попов, наконец, просто перестал воспринимать его как собственного старшину. Но ведь он убыл, приехал новый! И где он? Тоже начал с того, что пошел знакомиться с тыловиками?

Юра решительно вернулся на позицию. Бойцы старательно пыхтели. Чепрасов чертил, Бессарабов крутил буссоль в разные стороны.

— Товарищи офицеры! — сердито сказал Попов. — Где наш старшина?

— Прапорщик Врублевский? — переспросил Костя. И удивленно ответил:

— Не знаю…

Юре эта фамилия также была незнакома. Он повернулся, и отправился прямо к столовой. Ну, где еще можно искать собственного старшину?

Так и вышло.

В столовой шныряло несколько папоротников, которые явно не находили себе места. Все пристраивались, приноравливались и принюхивались.

— Прапорщик Врублевский! — громко позвал Попов.

Все обернулись.

— Это я! — раздалось из угла, и на свет Божий появился человек с опухшим нездоровым лицом, большим животом, и невысокой квадратной фигурой.

«Ох ты, мать твою!» — промелькнуло у Юры в голове. — «Да я ж его знаю! Экий «синяк»!».

Да, это был довольно известный бригадный «синячина», которого, правда, Юра до этого хорошо знал только в лицо. Теперь узнал и фамилию.

«М-да… Здесь не напьешься, а каков он, интересно, в трезвом виде? Сейчас явно наквасился».

— Товарищ прапорщик! — позвал его Юра. — Выйдите на минутку.

— Бить будете? — громко спросил кто-то из другого угла. Все засмеялись. Попов промолчал. Ему не хотелось ни говорить «да» — вдруг прапорщик оскорбится, ни говорить «нет» — тоже может оскорбиться. Ситуация тупиковая — что не скажешь, все хуже. «Чертовы острословы»!

Старшина выбрался из палатки, попутно зацепившись ногами за растяжку, и чуть не упав. Он и упал бы, если бы Юра не удержал его.

— Слушайте, товарищ прапорщик! — сказал Попов, еле сдерживаясь, — вы личный состав кормить сегодня думаете? И еще нам нужна вода.

— Много? — переспросил старшина.

— Лично мне — много, — зло сказал Попов. — Я лично хочу искупаться. Я здесь уже чертову уйму времени, и я хочу искупаться, потому что мне, наконец, привезли шампунь и лекарственную мазь. А ее нужно наносить на чистое тело. Ясно?

— Не чертыхайтесь! — неожиданно сказал старшина. — Вот он вас услышит, и плохо будет!

Юра обомлел, открыв рот. То ли папоротник действительно был так религиозен, то ли нажрался до «зеленых чертей». Второе было гораздо вероятнее.

— Будет сегодня и вода, и еда, — икнув, пообещал старшина, и спросил по-уставному:

— Разрешите идти?

— Идите, товарищ прапорщик, — вздохнул Юра, и побрел обратно на позиции. Надежда на купание еще сегодня, конечно, оставалась, но была весьма слабой.

— Откуда вы такое чудо раздобыли? — спросил он у своих «пиджаков». — Неужели в части никого трезвее найти не смогли? Или он единственный по пьяни согласился ехать сюда?

— Неправда, — неожиданно запротестовали лейтенанты. — Он хоть и «синька», но дело свое знает. Хороший мужик. Он, когда трезвый, хуже — хмурый, недовольный. А пьяный он добрый, и исполнительный. Он если что обещает, обязательно сделает.

— Он нам сегодня жратвы обещал привезти, — неуверенно протянул Попов. — Но что-то я сомневаюсь…

— Раз обещал — значит, привезет, — твердо сказал Бессарабов.

Юра только хмыкнул.

Однако, к вечеру, когда было еще вполне светло, Врублевский прикатил на своей «шишиге», привез гречневую кашу с тушенкой, и две «капли» воды.

— Не уезжайте, товарищ старшина, — сказал Попов. — Подождите меня здесь, пока я искупаюсь, а потом посидим — выпьем.

Глаза старшины, которые явно выдавали желание их владельца поскорее убраться обратно к хозяйственной части, при последних словах изменили выражение. Прапорщик повеселел, и кивнул головой.

— Вот и славно, — прокомментировал этот кивок лейтенант. Он тут же оставил озадаченного прапорщика, и отправился искать своего водителя.

Водитель за этот день сумел добиться еще большего, чем сам командир батареи. Потому, услышав, что требуется Попову, он только сказал — «Минуточку», и через пять минут приволок за собой трех рядовых. Вручил им ведро, топор, спички, и объяснил задачу. Потом подошел к задумчивому командиру батареи, и вежливо спросил:

— Можно мне идти? Эти трое все сделают.

— Иди, — ответил Юра, улыбнувшись. — Как ты быстро всех узнал!

— Духи! — усмехнулся водитель, и убежал.

Юра тоже усмехнулся. Он видел «духом» еще самого этого водителя. И как бы водила не ухарствовал, но забыть это было трудно, если вообще возможно.

Попов осмотрел троицу.

— Представьтесь, — наконец, сказал он.

— Рядовой Воробьев! — ответил первый.

Он был высок, с тонкими чертами лица, слегка рыжеватыми волосами, несколько оттопыренными ушами, высоким лбом и умными серыми глазами. Воробьев слегка щурился, из-за чего Юра сделал вывод, что боец, видимо, близорук.

— Ты плохо видишь? — прямо спросил он.

— Так точно, — ответил солдат. — У меня минус полтора.

— Хреново. А как тебя зовут?

— Алексей!

Попов посмотрел на следующего. Этот боец был, как говорится, «в теле». Нет, не толстый, как часто путают некоторые не вполне образованные люди, а именно «в теле». Такие люди не худеют в принципе. Мешает строение — широкая кость и специфический метаболизм. Даже если не кормить такого индивидуума, он все равно будет таким вот круглым, и плотным.

— Моя фамилия Толтинов, — представился ширококостный. — А зовут — Олег.

Третий боец корчил рожи. То он хмурился, даже оскаливая зубы, то какая-то глупая улыбка озаряла его лицо. Улыбался он чему-то внутри себя, в полном диссонансе с окружающей обстановкой. Таких людей называют обычно «себе на уме». Попов предпочитал слово «дуропляс». Был у него один такой забавный одноклассник — точь в точь как этот солдат. И звали одноклассника «дуроплясом». Кто в глаза, кто за глаза… Но это странное определение казалось необыкновенно точным и все объясняющим.

— Ты кто? — еще раз пришлось задать вопрос «дуроплясу», так как тот за своими ужимками совсем забыл о вопросе командира.

— Я? — удивился боец. — Я — номер расчета.

Попов разозлился.

— Ты что — издеваешься? Фамилия твоя как, дуропляс?

Ну вот — он произнес слово, вертевшееся у него на языке, вслух. Впрочем… Да ладно!

— Это — Рагулин, — ответил за товарища, дернув острым как нож кадыком, Воробьев. — Точно, товарищ лейтенант, дуропляс еще тот. Это вы верно заметили. Очень точное определение. Дуроплясина даже, осмелюсь заметить.

Юра заржал.

— А имя у него как?

— Вроде есть, — опять вмешался чрезвычайно осмелевший Воробьев. — Но мы зовем его Рагулькиным. А имя ему и незачем.

— Ладно, друзья, — перестал смеяться лейтенант. — Рагулин и Толтинов — вон в той стороне есть сушняк, возьмете топор, нарубите его, принесете сюда, и соорудите костер. У меня в кузове, слева с краю, есть рогатки — поставите их над огнем… Так, ты — Воробьев — как самый умный, возьми ведро, и дуй за водой. Ты умный — и я могу доверить тебе свое ценнейшее ведро. Наберешь, и возвращайся. Я буду купаться. Вперед!

Бойцы отправились выполнять приказание, а сам Попов залез в кабине под сиденье, и достал плащ-палатку, которая должна была послужить ему полом для импровизированного душа.

Через час лейтенант натирался шампунем, мылом, а сверху его обливал горячей водой из кружки Воробьев.

Вечер был теплый, и ощущать движение водяных струй по телу было невероятно приятно. Казалось, что вместе с ней из тела уходит боль, уходят грязь и гной, исчезает тяжесть…

После омовения Юра одел все чистое… Он посмотрел на себя в боковое зеркало «Урала». На него смотрело мужественное, загорелое, бородатое лицо профессионального военного. Самое главное — чистое лицо.

Тщательно намазанные лечебной мазью гнойники, казалось, совсем перестали зудеть. Юра подумал, что теперь, обновленный, он может воевать еще пару месяцев точно. А там, глядишь, этот олух Бурик все-таки оклемается, и начальство найдет способ переправить это недоразумение сюда — ему на замену.

Кстати, пора было поить прапорщика…

Следующие две недели стали, пожалуй, самыми лучшими для Юры Попова за всю эту компанию. Батальон перекинули на пару десятков километров к северу — в сторону Грозного. Дыхание войны ощущалось здесь явственнее, чего стоили только обожженные развалины находящегося неподалеку от позиций поселка. Однако батальон расположился около реки, которая мирно текла внизу — в небольшой долине, и делала здесь петлю. Позиции части располагались на возвышении — роты заняли круговую оборону спиной к обрывам, а минометная и артиллерийская батарея расположились над самим обрывом. И если пушки были сориентированы в сторону Грозного, то минометчики соорудили для каждого миномета по две позиции — чтобы встретить, если что, противники как со стороны реки, так и поддержать огнем своих артиллеристов.

На своих новых подчиненных Юра просто не мог нарадоваться.

Как оказалось, последний призыв пришел из Курской и Брянской областей. Ребята были смирные, покладистые, и, в основном, работящие. Ночные, (да и дневные), контакты с местным населением в казармах в Махач-Юрте привели их в ужас, и, теперь, находясь в Чечне в собственной среде, они испытывали настоящее удовольствие. А самой страшной угрозой для этих белобрысых ребят стала отправка обратно в часть.

Конечно, как и в любом воинском коллективе, и здесь имелись свои лидеры, свои работяги, лохи и козлы отпущения, но по сравнению с ужасами землячества это было почти терпимо.

Такими ребятами могли без особого труда управлять даже «пиджаки». Как выяснилось, они также прибыли сюда с немалым удовольствием, и никакого желания возвращаться обратно не испытывали.

— Там — местные! — с дрожью в голосе сказал Чепрасов. — Я только тут — в Чечне — стал спокойно спать.

Юра сделал удивленные глаза, хотя, конечно, он прекрасно понимал, в чем тут дело.

— Тут у меня оружие в руках, — добавил Костя. — А когда без оружия, чувствуешь себя просто голым.





Чепрасов.


Неприятности у лейтенанта начались практически с первого месяца службы. Если бы он был мудрее и опытнее, то, конечно, не влип бы так рано. Однако долго избегать проблем, как он с горечью решил потом, все равно бы не удалось. Короче говоря, первый инцидент произошел, когда Костя отправился искупаться в солдатскую баню. Офицерская работала только по выходным, а на эти выходные у Чепрасова был караул. Искупаться же очень хотелось. У себя дома — в Волгограде — он, вообще-то, купался через день, и считал, что это норма для цивилизованного человека. Да и на военной кафедре им с самого начала внушали, что, несмотря на все анекдоты, настоящий офицер должен быть чистым, хорошо пахнущим, подтянутым и отлично побритым.

Таким образом, так как других вариантов не было вообще, Костя отправился в солдатскую баню днем. Был бы он умнее, пошел туда с компанией других офицеров, человек в пять или шесть. Но он не был еще так хорошо знаком со всеми, чтобы «упасть кому-нибудь на хвост».

Зайдя в баню, входные двери которой никогда, видимо, не закрывались, и поднявшись на второй этаж, Костя хотел было попасть в кабинет прапорщика — номинального заведующего баней. Однако кабинет его был замкнут, а солдат — банщик сообщил, что прапорщик и не появлялся. С самого утра не было.

Это, впрочем, было и неудивительно. Заведующий баней редко бывал трезв. Была в тот момент и еще одна причина, о которой Чепрасов узнал уже много позже. У прапорщика возник конфликт с местной шпаной, которая один раз, придя в баню, не очень его уважила. В результате и заведующий был жестоко бит, и входная дверь была выбита. Никто брать расходы по замене врезного замка на себя не захотел, поэтому баня так долго и не закрывалась даже на ночь.

В общем, прапорщик, оказывается, сам побаивался лишний раз в бане появляться, чтобы не встретиться со своими недоброжелателями. Хотя бы до тех пор, пока конфликт не будет разрешен путем переговоров разных уважаемых людей.

Если бы Костя знал все эти тонкости, то обошел бы эту баню за километр. Но он ничего не подозревал. Огорчился, конечно, что не может оставить бушлат и форму в надежном кабинете прапорщика, но, делать нечего, разделся в солдатской раздевалке, и решил искупаться по-быстрому. Что-то эта тишина его сильно напрягала.

И точно. Не успел он смыть с себя мыльную пену, как примчался солдат — банщик с глазами в пол-лица, и безо всякой субординации, трагическим шепотом, выдал:

— Беги в раздевалку, там у тебя сейчас бушлат забирать будут.

Фраза была построена странно. Почему «забирать»? Не «украсть», а именно «забирать»? Как будто его там ждут, чтобы выписать чин-чинарем протокол изъятия!

Да и поведение солдата было непонятным. То ли он искренне переживал, и испугался, то ли, вовсе наоборот, радовался предстоящему представлению.

В общем, честно говоря, у Кости по спине пробежал нехороший холодок. Тем не менее, как был, то есть в чем мать родила, он вышел в раздевалку.

Там, действительно, стояли два бугая, и несколько даже брезгливо рассматривали Костину форму. Пожалуй, впервые Костя почувствовал радость от того, что он получил бушлат абсолютно нестандартного белесого цвета, на который уважающий себя кадровый офицер в жизни не согласился бы.

Аборигены хмуро посмотрели на голого лейтенанта, потом на его экипировку, а потом один из них сделал резкий шаг вперед, и без подготовки ударил Костю ногой в живот. Удар был весьма чувствительный, а, главное, неожиданный. Лейтенант упал на холодный кафельный пол, сжался в комок, но второго удара не последовало.

— Что за говно ты носишь? — зло спросил второй, не бивший. — Нам хороший бушлат нужен. Короче, летеха, ты конкретно попал, сука. Даем тебе неделю сроку. Через неделю принесешь сюда нормальный камуфляжный бушлат. Не принесешь — пеняй на себя!

Вот тут первый еще раз одарил Костю ногой по ребрам, и они неторопливо ушли. Прятавшийся за стеной банщик вышел, и помог Чепрасову подняться.

— Кто это? — спросил лейтенант, морщась от боли.

— Это Изам и Расул. Ходят сюда постоянно. Это они папоротника нашего отмудохали. Черт их знает, кто такие на самом деле. Кто их местных, тут разберет? Может, и правда, блатные. А может так — понты кидают. Просто здоровые сильно.

Легче Косте от этих разговоров не стало. Тем более, что солдат добавил «оптимизма».

— Но нарики они — это точно. Они сюда пару раз обдолбанные приходили. Может просто курят, а может — ширяются?

Солдат подумал, а потом покачал головой в сомнении:

— Нет, наверное, ширяются. От анаши человек добреет. А эти всегда злые. Всегда. Только иной раз бывают совсем злые, а иной раз — не очень. Перышки носят с собой тоже.

— Какие перышки? — Костя так удивился, что не смог не спросить.

— Ну что вы, товарищ лейтенант, таким интеллигентом прикидываетесь? Вы что — реально не понимаете? Ножи они с собой носят. Выкидные.

Чепрасов собрался, и ушел с потухшим настроением. Чистота и свежесть его уже совсем не радовали, вообще не ощущались. Зато страшно хотелось собрать вещи, и дунуть из Дагестана домой как можно быстрее. Понятно, что сделать это он не мог. Нужно было что-то решать. Но что? Пойти к командиру части?

Идти жаловаться не хотелось. Костя вообще не любил жаловаться. Гордость не позволяла просить кого-то об одолжении. И все же?

Сутки в карауле были самыми приятными. За стенами, окруженными колючей проволокой, а главное — с пистолетом в руках, лейтенант чувствовал себя в полной безопасности. «Хорошо бы», — думал он, — «если бы поставили меня в бессменный караул. Я бы всю службу здесь просидел. Ей Богу! Кормят же? Кормят. Да и прикупить чего угодно в магазине можно. Телевизор, вон, целый день можно смотреть. Все подряд. И безопасно».

Потом он стал думать, что было бы здорово, если бы им — офицерам — можно было бы постоянно носить с собой оружие. Это так окрыляет! Но потом он представил, как стреляет в этих двух местных, убивает… Потом местная милиция… И все — туши свет. Лучше сразу застрелиться.

«Застрелиться не раньше, чем убить этих двоих», — зло подумал Костя.

Тем не менее, когда его караул закончился, он сдал пистолет в оружейку, попрощался с дежурным по батальону, и отправился домой — на квартиру, которая находилась на две улицы ниже расположения части.

Настоящий удар ожидал его именно там. Престарелая хозяйка квартиры, между прочим, сообщила, что приходил какой-то Расул, и спрашивал его. Представился другом, сказал, что срочно нужен. Ушел очень недовольный. Пнул ногой калитку.

«Странные у тебя друзья!» — недовольно пробурчала хозяйка. Костя так и обмер. Только и нашел силы сказать — «Аборигены, что с них взять? Сами знаете» — и ушел к себе в комнату. Вечер резко перестал быть томным. Надо было что-то делать.

Первой мелькнула мысль, что надо бы сменить квартиру. Но потом Чепрасов скривился — куда бы он ни ушел отсюда, от воинской части не уйдешь. Все равно найдут. В батальоне кто-то «стучит» из местных — ежу понятно. Иначе откуда шпана узнала адрес его съемного жилья? Ведь об этом знали только в штабе, и его личный посыльный.

«Ладно», — подумал лейтенант. — «Предположим, я с ними встречусь. Что может быть самого плохого? Изобьют?». Но потом ему представился гораздо более страшный вариант. «Нарики могут пырнуть ножом. А что им? Обдолбятся, пырнут, и помнить не будут. У нас теперь за бутылку водки убить могут, а тут… Как мне не хватает пистолета!».

Следующие два дня лейтенант провел как на иголках. Все время трясся и оглядывался. В каждом гражданском местном ему чудились или Изам, или Расул. Страшно напрягало и то, что кучи гражданских шныряли по части. Местные военнослужащие раскланивались с ними, здоровались, и что-то деловито обсуждали. В свете этого у Чепрасова сложилось абсолютно правильное впечатление, что они ему не помощники. Продадут с потрохами. Ну, а если и не продадут, то вмешиваться все равно не будут.

Те люди, к которым раньше Костя относился с симпатией, сильно упали в его глазах. Только одно читалось для него в их облике, и поведении — равнодушие к его проблемам.

Естественно, что проблемы вверенного подразделения тут же вылетели у него из головы. Костя непроизвольно начал жаться к компаниям офицеров или прапорщиков из славян. Среди знакомых людей одной национальности было как-то легче. Он начал задумываться, кому пожаловаться, и у кого спросить совета.

В конце — концов, Костя не выдержал, и рассказал все немолодому майору — зампотеху. Майор относился к «пиджакам», возможно, в силу возраста, а оттого — наличия опыта и мудрости, вполне доброжелательно.

Улучшив момент, когда они с зампотехом остались вдвоем, лейтенант все ему и рассказал.

— Хреново, — сказал майор. — Они тут мстительные и настойчивые. Просто так не отстанут. Надо тебе к комбату подойти. Может, поможет чем? Хотя бы узнает, что за люди это… Он тут давно служит, у него подвязки всякие есть. Если он тебя не отмажет… Даже не знаю. Хочешь, я сам с ним поговорю?

Костя кивнул. Что ему еще оставалось делать?

Ночь прошла спокойно, а на следующий день Чепрасов снова ушел в караул. Помощником у него оказался на этот раз прапорщик Абдуразаков, у которого как раз недавно родился второй ребенок. Счастливый папаша был до нельзя хлебосолен. Вот и в караул он принес несколько бутылок водки, закуску, и позвал к себе дежурного с КТП. Как-то кстати оказался в парке и командир ремроты.

Вчетвером они составили теплую компанию, и к исходу четвертой бутылки в голове у Чепрасова созрел план. «Как это я раньше не догадался?» — попенял он себе.

— Я скоро приду? — сказал он Абдуразакову. — Ты тут за меня побудь немного. Ладно?

— А ты куда? — напряг мысли счастливый прапорщик.

— Я по делам, — веско ответил начальник караула, и помощник счел это объяснение исчерпывающим. Остальные два собутыльника только обрадовались — на оставшиеся две бутылки водки количество претендентов сократилось на целую четверть!

В коридоре караулки лейтенант загнал патрон в патронник пистолета, вновь поставил его на предохранитель, засунул за пазуху, и пошел искать Расула или Изама в городе.

В этом и заключался его гениальный план — найти их и напугать. А если не испугаются — застрелить. «Все равно терять нечего!» — подумал он, и чуть не заплакал. До того ему стало жалко хорошего себя.

Водка давала энергию, ноги работали без устали, а в голове формировались, раскрывались, лопались и исчезали самые разные образы. В основном преобладал один — вытянутая рука с пистолетом, и указательный палец, нажимающий на спусковой крючок. С пистолетом в кармане Костя не боялся ничего.

Без пистолета он был одним человеком — робким, угнетенным, беззащитным… С ним — совсем другим: уверенным в себе, смелым, и, как ни странно, великодушным.

Да, именно так! А впрочем, это и не удивительно. Когда человек ощущает себя хотя бы в относительной безопасности, он начинает гораздо мягче относиться и к окружающим. Человек, в безопасности себя не ощущающий, сам в напряжении, и срывается на всех остальных.

Где-то в течение часа лейтенант бесцельно кружил по городу. Он обошел рынок, почту, несколько крупных магазинов. Постоял на площади перед кинотеатром «Дагестан», сходил на автовокзал… И никого из тех, кого искал, не встретил. Зато постепенно начал трезветь. А когда стал трезветь, то сообразил, что если его сейчас увидит кто-то из вышестоящего начальства, то неприятностей потом не оберешься.

Костя еще раз окинул улицу, на которой находился взглядом в обе стороны, подобрался, и поспешил обратно в караул. И вовремя. Веселая компания совсем окосела. Дежурный по КТП ушел спать к себе, командир ремроты мирно дрых в сушилке, а прапорщик громко и со вкусом храпел на кровати.

Чепрасов сел за пульт, с сожалением разрядил пистолет… И почувствовал, как вместо уходящего хмеля в его сердце снова заползает страх. Как ни крути, а оружие сегодня надо будет сдать.

Перед самой сдачей караула папоротника удалось растолкать, и он, не выспавшийся, с гудящей головой, и очень недовольный, поплелся сдавать караульное помещение. Впрочем, проблем у него не возникло. Он потрещал о чем-то с другим таким же прапорщиком, на своем, на местном наречии, они пообнимались, и разошлись.

В другой раз такая сдача караула Костя весьма обрадовала бы — никаких тебе нудных препирательств по поводу плохо вымытых полов, разбитого стекла на лампе «Летучая мышь», некомплекта ложек и вилок в столовом помещении, и пыли под плинтусами. Сейчас все это было где-то очень и очень далеко. Честно говоря, лейтенант не против был бы остаться в карауле еще на некоторое время.

Но нет! Увы. Время прошло, бойцы погрузились в «шишигу», Чепрасов с Абдуразаковым залезли в кабину, потеснившись, мотор взревел, и автомобиль покатил к части. Ехали недолго — минут десять. Водитель посигналил перед КПП, наряд открыл ворота, «шишига» вкатилась во двор, бойцы высыпали из кузова, построились, и отправились вместе с прапорщиком сдавать оружие в оружейку. Лейтенант краем глаза увидел, как дежурный по роте открывает дверь в казарму. В свете фонаря в руке у него блеснула связка ключей.

Костя вздохнул, и поднялся на крыльцо штаба. Пистолет нужно было сдать дежурному по батальону, в ведении которого находилась оружейная комната, где хранилось все личное оружие офицеров части. Чепрасов взялся рукой за дверь… Потом решительно опустил руку, развернулся, и ушел через КПП к себе домой.

Воображение нарисовало ему картину, как он подходит к калитке, а там — в темном углу — сидят на корточках несколько человек, и ждут его. Костя остановился, достал пистолет, передернул затвор, и пошел дальше. Было темно, поздно, на улице — ни души. Лейтенант подошел к углу двора, и остановился. Прислушался. Было тихо. Он осторожно выглянул из-за угла. Никого. Тогда Чепрасов быстрым шагом подошел к калитке, открыл щеколду, прошел во двор, отпер своим ключом входную дверь, и скрылся в помещении.

Сразу стало много легче. В своей отдельной комнате, с пистолетом, все казалось не таким уж и страшным. Во всяком случае, снова появилась уверенность. «Ну почему!? Почему?! Почему я не могу ходить с оружием постоянно? Что за дикость? Что за дурость? У вас постараются отобрать пистолет — вы подвергаете свою жизнь опасности! С ума сойти! А без пистолета я не подвергаю? Без пистолета я не офицер, а беззащитная жертва. Я, простите, не Рэмбо, и голыми руками драться с десятью человеками не научен!».

Было очень похоже, что Костя уже репетировал пламенную речь в свою защиту. Как ни крути, но пистолетик-то он должен был сдать. Должен. А не сдал. Чем прямо и грубо нарушил воинский устав.

Тем не менее, спалось лейтенанту спокойно и крепко. Сказались и полубессонная ночь в карауле, и выпивка, и осознание надежного и тяжелого пистолета под подушкой.

Когда с утра заколотили в калитку, Чепрасов вскочил, как подкинутый, первым же движением выхватил пистолет, подбежал к окну, стал сбоку, чуть-чуть отодвинул занавеску, и осторожно выглянул в окно. И расслабился. Это был начальник штаба.

Как был — в майке и трусах — лейтенант вышел на крыльцо, и помахал капитану рукой:

— Я здесь, сейчас выйду.

Капитан состроил злобную, угрожающую гримасу, и крикнул:

— Давай быстрее! Пулей!

Костя быстро оделся, обулся, и даже еще не до конца застегнувшись, поспешил к начальству.

— Где пистолет? — коротко спросил начштаба, даже не поздоровавшись.

— Вот пистолет, — показал его лейтенант.

— Почему вчера не сдал?

Костя промолчал. Капитан явно ждал ответа. Глаза его начали сужаться, что предвещало неминуемый взрыв.

— В целях личной безопасности, — глухо выдавил лейтенант.

— Чего? — протянул капитан.

Лейтенант замолчал.

— Так, — сказал начштаба, — сейчас пойдем в часть, сдадим пистолет, а то дежурный уже вешается. Но сначала хочет повесить тебя. А потом зайдем ко мне в кабинет, и ты мне все расскажешь.

Чепрасов кивнул. Утро было свежее, солнечное, яркое. Не хотелось верить ни во что плохое. Лейтенант подумал, что, может быть, если он расскажет о своей беде капитану, что-то сдвинется с места? Ну, вдруг, а?

Дежурный по батальону был так обрадован появлению пистолета, что даже ничего не сказал Чепрасову, а сразу кинулся оформлять документы, и потащил пистолет в оружейную комнату.

— Пойдем ко мне, — сказал начальник штаба, и лейтенант обреченно побрел за ним. В полутемном коридоре весь эффект от солнечного утра пропал, и душу снова охватила депрессия. Тем не менее, в кабинете у капитана Чепрасов рассказал все, как есть.

Начальник штаба вытащил сигарету, щелкнул зажигалкой и закурил.

— Хочешь? — спросил он у лейтенанта.

— Не откажусь.

Костя взял сигарету, затянулся — стало чуть — чуть полегче.

— Значит так, — наконец капитан принял какое-то решение. — Никуда, конечно, не ходи. Еще чего не хватало! Сегодня пойдешь в караул, там тебя никто не тронет, естественно. Я попробую узнать, что за ребята. Если что, приедут сюда из ФСБ. Разберемся… Все, давай на развод.

Чепрасов вышел из штаба в легком недоумении. С одной стороны, стало легче дышать, как будто часть проблемы он перенес со своих плеч на чужие. Но, с другой стороны, ФСБ? Значит, надо будет писать заявление? Это все серьезно. Служить еще очень долго, а вдруг эта кодла решит ему отомстить?

День прошел словно в тумане. Обязанности начальника караула Костя исполнял «на автомате», благо успел так в него находиться, что помнил весь порядок наизусть. Да и помощником у него сегодня снова был прапорщик Абдуразаков, который, в конце — концов, устал праздновать, и теперь, словно компенсируя прошедшее в алкогольном тумане время, отдавался службе с удвоенной энергией.

Честно говоря, лейтенант был ему очень благодарен, так как сам не чувствовал в себе силы во что-нибудь вникать.

Караул подходил к концу, а от начштаба не было ни слуху, ни духу. Скоро уже должна была прибыть смена, и Костя снова начал подумывать, что нужно опять взять пистолет домой. Правда, как он подозревал, теперь это сделать будет не так просто, потому что дежурный по батальону будет явно иметь в виду такую возможность.

Однако когда караул прибыл в часть, а Костя зашел в «дежурку», дежурный по батальону сразу сообщил:

— Тебе начштаба просил передать, чтобы ты шел спокойно домой. А завтра он с тобой утром поговорит. Сдавай оружие.

Избавившись от пистолета, Костя, тем не менее, спокойствия не ощутил, и дорога от КПП до дома приятной ему не показалась. Мерещились какие-то тени, неясные звуки… Здорово, что это было только разыгравшееся воображение.

Около калитки никого не было. Костя прошел к себе, но вскоре к нему в двери постучалась хозяйка.

— Опять к тебе местные приходили, — сказала она. — Те самые. Что за люди это?

Чепрасов даже не сразу нашелся, что ответить.

— Я не знаю, кто приходил, — наконец ответил он. — У меня местных знакомых много разных…

— И не все знакомства приятные, — все же счел нужным добавить он.

— О-хо-хо, — хозяйка вздохнула, и вышла к себе.

Лейтенант упал на кровать. Выхода он не видел — впереди был огромный тупик. Как стена из белого кирпича. Не разобьешь! Правда, оставалась надежда на завтрашний разговор с капитаном.

«Буду просить у него право носить оружие с собой!» — подумал Костя. — «Конечно, начнет отказывать, ныть, дохнуть. Но я попробую. Других вариантов не вижу. Не будет же ФСБ меня здесь охранять все время?».

Последняя мысль показалась ему довольно забавной, и он даже криво усмехнулся.

Разговор с начальником штаба оказался довольно коротким, и совсем не таким, как Чепрасов себе его представлял.

— В общем, — почти торжественно сказал капитан, — можешь не переживать. Они — никто, и звать их никак.

Костя оторопел.

— В смысле? — спросил он, не подумав даже, что такое высказывание будет для вышестоящего начальства оскорбительным. Впрочем, сейчас его эти уставные условности волновали в последнюю очередь.

— Ну… — развел руками капитан. — В смысле чего? А! Ну, короче говоря, я тут побеседовал с одним местным авторитетом… Они не из криминала. Так, мелкая шпана. Ничего серьезного. Так что смело можешь посылать их на хер, живи, служи и не парься. Как сейчас говорят — расслабься, короче.

Костя как в тумане покивал головой, вышел из штаба, и побрел, сам не зная куда. В голове кишели обрывки мыслей, настроение и состояние души окончательно ушли во мрак безысходности.

«Вот, блин, поговорили! Побеседовал он! Шпана, типа, мелкая! А то я сам не знал! Ну и что, что мелкая? А я что — крупная фигура? Как раз по мне и шпана. И еще наркоманы. Вхожи они в криминал, не вхожи… Какая на хрен разница! Под кайфом или за дозу пырнут. Точно пырнут! Бушлат я им, конечно, не понесу. Потом все равно не наносишься. А вот что делать-то? Прятаться? Но как???».

Лейтенант зашел в казарму, не отвечая на приветствия, открыл канцелярию своим ключом, зашел, и заперся изнутри. Ему нужно было хорошо подумать. Ситуация складывалась не просто тупиковая, а катастрофическая. Встреча с местными становилась стопроцентно неизбежной, и Костя был совсем не уверен, что ему удастся отделаться легкими телесными повреждениями.

Через полчаса в дверь застучали. Пришел командир батареи Здорик. Пришлось вставать, открывать дверь, что-то обсуждать. Здорик заметил вялость подчиненного, но Чепрасов отговорился, сказав, что приболел что-то. Температура, голова болит. Командир батареи отстал. Да ничего особенного в этот день и не намечалось. Часть батареи ушла в наряд по кухне, часть забрал старшина для каких-то своих хозяйственных работ. Свободных бойцов не осталось вообще. А завтра им всем надо было идти в караул.

К вечеру, неожиданно, Костю вызвал к себе комбат.

В кабинете у майора он был не один. Напротив него сидел крепко сбитый, плотный, с лицом, наполовину закрытым черной жесткой щетиной. На столе стояла бутылка водки, на тарелке — останки жареной курицы. Рядом лежали две горки костей. Пустая бутылка водки выглядывала из-под стола.

— Садись, — кивнул на пустой стул комбат. Он повернулся к шкафу, взял пустой стакан, налил в него водки, и подтолкнул его к Косте.

— Выпей, — скорее приказал, чем предложил он.

Костя почувствовал себя неуютно. Но присел, взял стакан, напрягся, представив, что в стакане простая вода, (как его учили здесь же в самые первые месяцы службы), и быстрыми мощными глотками высосал водку.

Она обожгла глотку, прокатилась в желудок, но скоро неприятные ощущения ушли, а чувство эйфории и облегчения накатило.

— Рассказывай, как на тебя наехали. Кто? — Комбат пододвинул тарелку ближе к лейтенанту. Строго говоря, выбирать-то там особо было уже нечего. Костя взял кусочек кожи, бросил в рот, мигом прожевал, и начал говорить.

Он рассказал все, включая и то, что ночевал с пистолетом, не сданным после караула.

— Это товарищ из ФСБ, — кивнул в сторону незнакомца комбат. — Сулейман Хашиев.

Чепрасов кивнул, и представился.

— Я уже в курсе, — улыбнулся Селейман.

Они пожали другу руки.

— Хочешь, — сказал Хашиев, — мы устроим на них засаду? Когда они обещали прийти?

— Они не обещали прийти, — возразил Костя. — Это я не пришел к ним, а они несколько раз приходили к моему съемному жилью. Правда, не застали меня ни разу.

— Ну, вот, — чему-то обрадовался Сулейман. — Ты с ними встреться, скажи, что заплатишь. А потом напишешь заявление о вымогательстве. Мы их возьмем.

Несмотря на все участие в его судьбе, эта идея у Чепрасова энтузиазма не вызвала. Ему очень не хотелось еще глубже влезать в эту историю. Он просто желал, чтобы его оставили в покое. Правда, свербила мозг еще одна мысль… Но это потом.

— Если придут, конечно, — сказал он вслух.

Комбат улыбнулся, и указал лейтенанту на дверь. Костя встал, еще раз пожал руку Сулейману, и быстро ушел. В казарму идти он не захотел, а зашел на узел связи, который располагался прямо напротив дежурки, и где сегодня сидела за пультом Лейла, и стал смотреть телевизор. Шел какой-то бразильский сериал, но Чепрасову было абсолютно все равно. Он думал над предложением фээсбэшника, и чем больше думал, тем меньше оно ему нравилось.

С одной стороны, было бы неплохо избавиться от этих типов. И если бы они поняли, что за него «подписывается» само ФСБ, то, возможно, отвалили бы навсегда. Это было вероятно.

Но минусов было гораздо больше. Основной их причиной служило то, что Костя никому из местных здесь не доверял. Нет, строго говоря, были и хорошие люди, рядом с которыми лейтенант чувствовал себя совершенно спокойно, (тот же Абдуразаков, например), но и им Костя доверял не до конца. Незнакомым, или малознакомым, веры не было вообще.

«Предположим», — размышлял он. — «Предположим, что все так и будет. Я с ними встречусь, наобещаю всего — всего, а потом сдам их ФСБ. Куда их отправят? Что, ФСБ будет заниматься делом о мелком вымогательстве? Да, мелком. Это для меня вопрос жизни и смерти, а для органов — мелочь. Значит, мелкой шпаной, как они у них числятся, ФСБ заниматься не будет. Значит… Что значит? Что их сдадут в местную милицию. Вряд ли отпустят. Но в милицию сдадут. Местную. И тогда, скорее всего, они скоро выйдут. А что они такого сделали? Не убили же. Пусть не успели, но не убили! Значит, отпустят. И куда они отправятся после этого? Ко мне… Да и то вряд ли. Скорее, друзей пришлют, чтобы самим не светиться. Я их друзей не знаю, зато они узнают меня. И тогда… И тогда я в любой момент могу получить по темечку, или ножом в бок… Вот так оно все и будет. Самый плохой вариант чаще всего и сбывается!».

Костя встал со стула, и ушел из штаба. То, что никакого заявления в ФСБ писать он не будет, он решил окончательно.

«Если бы меня перевели служить после этого в другое место», — горько размышлял он, — «тогда да. Тогда я бы все это сделал. Наверное… Но так как служить я останусь все равно здесь же, то не надо кидаться кирпичами в стеклянном доме».

Потом его обожгла еще одна мысль: «Если комбат знает о моей проблеме, то, значит, начштаба ему рассказал. А мог и еще кому-нибудь рассказать! Да и через кого он справки наводил, я тоже не знаю! Тут полчасти могут теперь знать, что на меня наехали».

Вскоре выяснилось, что это почти так и есть. Когда Костя выходил вечером через КПП, чтобы идти домой, внезапно за руку его потянул прапорщик Домбаев.

— Зайди ко мне, — сказал он.

Чепрасов послушно зашел в помещение, а прапорщик закрыл за ним дверь.

— Тебе, говорят, пистолет нужен? — без обиняков спросил он.

Почему-то лейтенант даже не удивился.

— Нужен, — меланхолично ответил он.

— У меня есть для тебя, — улыбнулся Домбаев. — Дорого, пистолет самопальный, но хороший. Его испытывали — проблем нет.

— Самопальный… — протянул Костя как бы с сомнением.

— Так это и хорошо! — чуть не взвился прапорщик. — Его ведь и в картотеке нет. Улавливаешь!

Сердце Чепрасова забилось. Это был выход! По крайней мере, ему так казалось. Никакое ФСБ, никакая милиция, и даже частные детективы не могут охранять его так, как это маленькое, но крайне эффективное в ближнем бою оружие. Оно будет всегда при нем! Он будет спокоен. Спокоен в любой острой ситуации. А когда противник почувствует, что Костя его не боится, что Костя совершенно спокоен, то может дрогнуть. Дрогнуть, и отступить. И не надо никаких сомнительных заявлений с не менее сомнительными последствиями.

— Сколько? — спросил лейтенант.

— Так ты согласен? — уточнил Домбаев.

— Да, конечно, согласен. Сколько стоит? А то, может, у меня денег не хватит?

Прапорщик наклонился к Костиному уху и шепотом назвал число. Лейтенант с облегчением вздохнул.

— Хоть сейчас, — сказал он. — У меня есть.

И действительно. В отличие от многих других воинских частей, в Дагестане денежное довольствие выдавали вовремя, не задерживали даже единовременное денежное вознаграждение, выплачивали караульные, и один раз — даже компенсацию за поднаем жилья.

На текущие расходы у Кости уходило совсем немного. Более значительными были затраты на оплату квартиры, но далеко не чрезмерными. В последнее время лейтенант начал даже заметно нервничать, обнаружив, что у него в комнате скопилась приличная сумма денег. Он спрятал ее в ножке кровати, но не был, конечно, уверен, что в случае грабежа ее не найдут. А если начнут пытать, то и сам отдашь.

Как иначе сохранить деньги, он не представлял. Положить на счет? Костя был настолько далек от этого, что такая мысль им даже и не рассматривалась.

Теперь же представился превосходный повод и избавиться от денег, которые уже начали жечь ему руки, и приобрести крайне полезную вещь.

— Когда встретимся? — Домбаев перешел к конкретике.

— Чем быстрее, тем лучше, — ответил Костя. — Можно прямо сейчас… Даже лучше, если прямо сейчас.

Ибрагим рассмеялся.

— Не все так просто, — сказал он. — Ты завтра как?

— Я завтра в караул.

— Ну, вот и ладно. Вечером, после караула, зайдешь сюда же, а потом мы пойдем к тебе. Там все и уладим. Хорошо?

Костя кивнул.

— А пока иди. Давай!

В помещение зашел солдат из наряда. Костя попрощался с Ибрагимом, и отправился домой. Снова он пробирался осторожно, оглядываясь и прислушиваясь. Весь вечер лейтенант провел как на иголках, дожидаясь полной темноты. Он боялся. Теперь прапорщик знал, что в доме у него есть деньги, и что завтра его тут не будет. Почему бы не проделать такую ловкую операцию, и не залезть к нему в квартиру?

Дождавшись полночи, Костя выключил в комнате свет, в свете луны приподнял кровать, стараясь не шуметь, вытащил из нее деньги, потом положил их еще в три целлофановых пакета, обмотал сверху оберточной бумагой. Затем он очень тихо и осторожно вышел из дома, прошел к куче дров и дровяного хлама, которая располагалась прямо напротив крыльца, и спрятал деньги в этой куче.

Надолго оставить там деньги, он, само собой, не решился бы, но на одну-то ночь посчитал такой тайник вполне приемлемым…

Покончив с обязанностями начальника караула, Костя отправился к КПП. Домбаев уже ожидал его.

— Товар у тебя с собой? — уточнил Костя.

— Да, — Ибрагим похлопал себя по пазухе.

— Хорошо, пойдем.

На этот раз Костя шел домой совершенно спокойно. Он был уверен, что рядом с прапорщиком никто не посмеет на него напасть. Все-таки местный — это местный, а не приезжий «пиджак». За местного прапорщика разборки могут учинить такие, что никому мало не покажется.

Хотя… Хотя Бессарабов рассказал ему по секрету, что даже сам комбат однажды был в такой ситуации. Неудачно «подписался» за одного знакомого, а потом ему пришлось две недели ночевать дома с пистолетом. Причем, конечно, никакой дежурный по батальону не посмел майору и слово сказать. Ситуация разрулилась, когда этот знакомый выплатил кому-то там долг. После этого комбат сдал пистолет в оружейку.

— Так что все это полное дерьмо! — горько сказал Бессарабов товарищу. — Все они понимают. Знают, что тут на нож запросто могут посадить. Дикие нравы. Когда их заднице угрожает опасность, то не церемонятся. Просто на нас им глубоко насрать. Ну, случится там что-то с «пиджаком»… Да и хрен с ним! Другого пришлют! А за оружие и документацию лично их наказать могут.

Когда Костя и Ибрагим зашли во двор, навстречу им вышла хозяйка дома. Это было необычно, и Чепрасов сразу почувствовал, что у него неприятности. Интуиция его не подвела.

— Костя, — сказала хозяйка. — У тебя в комнате кто-то был. Я ночью услышала шум, подошла к двери, прислушалась — у тебя в комнате кто-то ходил… Ты уж извини, но я отошла подальше. Если бы они меня учуяли, то… Я не знаю. Такие лихие люди, такие скверные времена! Убили бы старуху. Потом кто-то по двору метнулся, и через калитку тихо ушел.

Все трое прошли в комнату Кости. Да, вещи были разбросаны по полу, но ничего не сломано. Лейтенант просмотрел все, что считал самым ценным для себя — документы, форму, и плэйер. Документы и форма оказались на месте, а вот плэйер пропал. Беспорядок, конечно, напрягал, но в данный момент это волновало Чепрасова меньше всего. Он кинулся к поленнице.

Руки у лейтенанта внезапно задрожали, хотя еще минуту назад он чувствовал себя совершенно спокойно. Что было даже несколько удивительно для него самого. Но нет… Пакет оказался на месте. Победная ухмылка озарила сумрачное Костино лицо. Он взмахнул рукой — «Есть Бог на свете»!

— Главное, деньги на месте, — сказал он хозяйке, — а в комнате я сейчас уберу. Плэйер у меня пропал, но это ерунда! Не серьезно. Еще куплю.

Они с Ибрагимом выжидательно посмотрели на старуху, но она явно не собиралась уходить. Такое происшествие в ее серой и скучной жизни было пусть и страшным, но ярким эпизодом, который ей хотелось обсудить, разжевать, обмусолить… Это откровенно читалось в ее слегка выцветших глазах.

Ибрагим ждал. Костя решил взять «быка за рога».

— Таисия Михайловна! — обратился он к ней. — Разрешите, мы тут с товарищем один вопрос обсудим — конфиденциальный. Служебное дело — секретное.

Хозяйка поджала губы, и явно обиделся. Костя немного расстроился про себя, но виду не подал. Решил, что найдет подходящее объяснение для хозяйки после, а сейчас ему главное — закончить дело с прапорщиком. Получить в личное пользование пистолет, и чувствовать себя хоть в какой-то степени спокойным.

Таисия Михайловна удалилась с видом оскорбленного достоинства, и даже чрезмерно громко закрыла дверь.

Ибрагим огляделся по сторонам — так, на всякий случай. Потом полез за пазуху, и вытащил предмет, тщательно обмотанный в свежий портяночный материал. Положил его на кровать, предварительно отодвинув в сторону набросанную на нее груду белья и одежды, (последствия ночного визита), и торопливо раскрыл.

Форма пистолета Костю не впечатлила. Он ожидал чего-то типа ТТ, или ПМ на худой конец. Нет, больше всего это оружие напоминало спортивный пистолет. Такой однажды Чепрасов видел в детстве, когда ездил с матерью на черноморский курорт подышать морским воздухом для исцеления от катара верхних дыхательных путей.

Сомнение, мелькнувшее в глазах лейтенанта, которое не могло не отразиться на его лице, Ибрагима обидело.

— Он пристрелян, — заявил прапорщик, — работает хорошо. Патроны — от ПМ. За небольшие деньги могу еще продать подмышечную кобуру, и две упаковки патронов. Суперпредложение!

Это решило. Чепрасов вытащил из пакета деньги, отсчитал нужную сумму, передал Домбаеву, и взял покупку в руки. Пистолет оказался тяжелее, чем казался внешне.

— Все? — спросил прапорщик. — По рукам?

— Да, — ответил лейтенант, бросив взгляд на почти опустевший пакет с деньгами.

— Я пошел? — сказал Ибрагим, пересчитывая купюры.

— Да? Ага, до завтра, — рассеянно ответил Костя, сразу начав с разборки оружия. Что-то не получалось.

— Погоди! — вскинулся Чепрасов, — покажи, как разбирается.

Уже почти подошедший к двери прапорщик вернулся, осуждающе покачал головой, сел, и быстро разобрал оружие. Потом собрал снова.

— Не жалко? — кивнул на пистолет лейтенант.

— В смысле?

— Ну, продавать?

— Да нет, — отмахнулся Ибрагим, — я еще закажу. Мне еще лучше сделают.

Наконец он ушел. Лейтенант сразу сунул пистолет под подушку, кобуру повесил на вешалку, а патроны поместил в верхнем ящике тумбочки, прикрыв общими тетрадями, из которых он выдергивал листы, когда писал домой письма.

Однако настоящее разочарование Костя пережил утром, когда проснулся, и пора было идти на службу. Внезапно выяснилось, что никуда со своим чудесным приобретением лейтенант пойти не может. Под бушлатом все выглядело вполне себе терпимо. Но куда деть пистолет, когда бушлат придется снять?

Под хэбэ? Чепрасов примерился, подошел к зеркалу… Да, сразу стало понятно, что вопросов, на которые не будет ответа, не избежать. Все было слишком заметно.

Лейтенант в бессилии сел на кровать. Время поджимало. Он, понадеявшись на авось, положил пистолет к себе в большую хозяйственную сумку, под белье, и отправился на службу. Единственная мысль, которая его грела, что теперь он может быть спокоен хотя бы у себя дома.

Но на разводе его ожидала новая неприятность. Пока еще не подошел командир батальона, и прапорщики с офицерами кучковались перед облезлой трибуной, а солдаты вяло переминались в строю позади, к Косте подбежал мелкий абориген, и, потянув за рукав, сказал:

— Подойти к складу, там тебя твои друзья ждут.

Чепрасов обернулся. У прохода в банный комплекс на корточках сидели и курили те самые — двое. Увидев, что Костя на них смотрит, они поднялись, и приветственно замахали руками. Лейтенанту показалось, что они над ним издеваются.

— Скажи им, что сейчас развод, я все равно не могу подойти.

Пацан усмехнулся, и убежал. В это время подошел комбат, и все начали строиться. Костя украдкой оглянулся — враги ушли.

Нетрудно было догадаться, что это временная отсрочка. Потом Чепрасов часто думал, что ему здорово повезло.

В этот день он ушел в караул, а когда вернулся, то ему прямо вечером, еще в штабе, объявили, что формируется новый маршевый батальон. Он уйдет в Чечню на смену воевавшему там прежнему батальону, который измотался, обтрепался, и бойцам которого давно уже пора было дать отдохнуть.

Для этого часть офицеров и прапорщиков, которые подлежали отправке, переводилась в первый военный городок на казарменное положение.

В любое другое время лейтенант, услышав про «казарменное положение», был бы разозлен и обижен. Но только не сейчас. Он снова украдкой пробрался домой и собрал сумку с вещами, куда положил белье, сменную форму, и мыльно-рыльные принадлежности. Глубокой ночью Костя вышел во двор, пистолет, закрученный в несколько слоев полиэтилена, оберточной промасленной бумаги, вместе с патронами, он закопал под опилками.

Хозяйка была слегка глуховата, поэтому столь тихий шум, который производил лейтенант при раскопках, разбудить ее точно не мог.

Под утро прошел еще и ливень, так что следов ночной работы не осталось никаких. Костя со спокойной душой отправился в первый военный городок. Кобуру он просто оставил в тумбочке — особой ценности она не представляла.

В первом городке было относительно безопасно. Тут размещалось командование бригады, и местные так активно не шныряли. Начальство все же несколько береглось, и охрану городка осуществляла разведрота, которой раздали боевые патроны. Несколько раз посторонним местным гражданам стреляли под ноги, и просто так шастать они перестали. Хотя запомнили, и однажды постарались отомстить. Но это уже было много позже. В данный момент Косте казарменное положение даже нравилось. Если не было занятий в городке, то ездили на полигон. В город лейтенант не выходил, и всячески увиливал от этого, если вдруг случалась такая нужда.

Пока все выходило неплохо. Несколько раз бойцов водили в баню, но Чепрасов удачно отмазывался. Сам же он купался в душе в жилой зоне. В этом ему здорово помог Здорик, который здесь проживал, и которому Костя успел понравиться.

Правда, один раз на квартиру сходить ему все-таки пришлось. Перед самой отправкой в Чечню. Он заплатил хозяйке сразу за несколько месяцев вперед, и поинтересовался, как дела. Не приходил ли кто, не шастал ли?

— Приходили один раз те же самые парни, — ответила Таисия Михайловна. — Вежливо так разговаривали. Я им сказала, что ты в части на казарменном положении, здесь давно не ночуешь. Выругались они по-аварски, и ушли. В комнату твою больше никто не лазал, я захожу каждый день — смотрю. Все тихо, спокойно.

— Ну, хорошо, — ответил Костя. — Вот и замечательно. А я скоро на фронт уезжаю. Наверное, больше уже и не зайду. Не получится, наверное. Я теперь уже приду, когда или нас из Чечни обратно выведут, или война закончится.

Таисия Михайловна вздохнула:

— Ты, Костик, молитвы-то хоть какие знаешь? Крестик носишь?

Лейтенант ответил утвердительно. «Отче наш» он знал твердо, «Верую» — с некоторыми купюрами, а золотой нательный крестик носил постоянно.

— Вот и молись почаще, да Бога вспоминай! Даст Бог, все обойдется, и вернешься домой живой и здоровый.

Чепрасов кивнул, и пошел к калитке. Открывая ее, он оглянулся — старуха грустно смотрела ему в след…





Бессарабов.


Валера Бессарабов, в отличие от Кости, который с ужасом думал о возможных побоях, был совсем не дурак подраться. Но тут он свои силы явно переоценил. И в результате попал в ситуацию едва ли не худшую, чем Чепрасов.

Началось все в офицерском общежитии, где он поначалу проживал. Как это обычно у всех начинается, Валеру быстро вовлекли в ежевечерние алкогольные возлияния, против чего он, собственно говоря, и не протестовал. Среди офицеров, прапорщиков и контрактников ему было весело, вскоре он почувствовал себя практически в своей стихии. Тем более, что прижимистостью никогда не страдал, для товарищей денег на выпивку не жалел, и те отвечали ему взаимностью. Ну, по крайней мере, пока были пьяны.

Потом на какой-то период все это утихло, потому что в части неожиданно задержали денежные выплаты, и тратить на водку временно, (как все надеялись), стало нечего.

Однажды вечером, возвращаясь к себе, Валера увидел на порожках двух местных гражданских лиц. Это были парни примерно его возраста. Они сидели на корточках, курили, и сплевывали вниз на землю.

— Привет! — сказал один из них, посмотрев на лейтенанта не вставая.

— Привет, — сказал Валера, и выжидательно остановился. Парни явно загораживали ему вход.

— Тебя Валера зовут? — спросил один из них — с кудрявыми волосами.

— Да? Откуда ты меня знаешь? — удивился Валера.

— Как не знать хорошего человека! — ответил кудрявый. — Меня Мага зовут.

— А его? — кивнул на второго парня Бессарабов.

— Его? Его Расул зовут. Классный парень, между прочим.

«Классный парень» был слегка лысоват, и лицо у него было какое-то недовольно обрюзгшее.

— Вот и познакомились, — констатировал Мага. — Ну что, лейтенант, не угостишь новых друзей? Говорят, ты хороший человек, не жадный фраер.

Вот об этом моменте думал потом Валера много раз. Чтобы было, если бы он отказался? Может, все и по-другому бы пошло?… Да нет, логика подсказывала, что не пошло бы. Не этот бы повод сработал, так другой нашелся бы. Может быть, даже наоборот, прямо там, у дверей, все бы и началось?

«Наверное, там бы и началось», — приходил к наполовину утешительному выводу Валера. Значит, такая была судьба, и изменить тут что-то было очень трудно. Если вообще возможно.

— Хорошо, базара нет! — преувеличенно дружелюбным тоном сказал Валера. — Пойдем в ларек, затаримся.

— Пойдем! — встали с карачек местные. — Тут рядом есть хороший магазинчик.

Дошли они быстро, ни о чем не разговаривали, Бессарабов купил две бутылки водки, напиток «Буратино» на полтора литра, а на закуску — две большие банки консервированного тунца. Вернувшись к себе, лейтенант выложил рыбу на тарелку, достал стакан, две кружки, и три вилки.

Мага открыл бутылку водки, и разлил.

— Ну, за знакомство!? — полувопросительно произнес тост Валера.

— Ага, за оно самое, — ответил Расул, и ощерился. Они выпили, а потом по очереди, прямо из горла, запили водку газировкой.

Закусили; не долго раздумывая, Бессарабов разлил по второй, и снова выпили. Затем разговорились. Местные начали спрашивать, какой институт он закончил. («Уже знают, что я не кадровый», — неприятно удивился Валера). Где живет, какая у него семья.

Сами они, как выяснилось, закончили ПТУ, где готовили мастеров для местной обувной фабрики. Правда, фабрика уже года полтора как приказала долго жить. Поэтому по специальности они ни дня не работали.

— На что же вы живете? — непроизвольно вырвалось у Валеры.

— Так, бизнес — шмизнес, движения — мижения разные, — усмехнувшись, ответил Мага.

Поначалу эта манера местных уроженцев удваивать слова казалась лейтенанту весьма забавной. «Шашлык — мышлык», например, он теперь говорил и сам. Но в этот момент ничего забавного для себя Бессарабов не услышал. Наоборот, как-то зловеще все это прозвучало. Возможно потому, что Мага избегал открытого взгляда? И с его лица не сходила ехидная улыбочка?

Они выпили по третьей, и первая бутылка кончилась.

— Ну, а как к солдатам относишься простым, лейтенант? — неожиданно с подковыркой спросил лысый Расул.

— Хорошо отношусь, — пожал плечами Валера.

Странный был этот вопрос. Что? Неужели они думали, что он сказал бы им — «Ненавижу всех! Перебил бы ногами! Своими бы руками позадушил! Но пока только бью и гоняю сортир голыми руками чистить»? Неужели этого они ждали?

На какой-то момент у лейтенанта мелькнула мысль, что на него нажаловался кто-то из местных солдат. Но потом понял, что это не так. Вопрос был риторический, лишь бы к чему прицепиться. Потому что потом начались вопросы о том, почему он пошел на военную кафедру, вместо того чтобы честно отслужить год рядовым? Что вот они, простые парни, честно отслужили свои два года, и клали во время службы на всех офицеров части вместе взятых…

— Ну, кто на что учился, — попытался несколько сбавить их напор лейтенант, и начал открывать вторую бутылку.

После четвертой и пятой дозы местные парни начали рассказывать, к каким могучим родам они относятся, на почве чего чуть не схлестнулись промеж собой. Что-то они залопотали не по-русски, а потом раскраснелись, даже схватились за грудки, подержали друг друга с минуту, но потом расслабились. Мага кивнул на Валеру, и что-то сказал своему другу. Тот поправил воротник рубашки, и ответил что-то примирительное.

Потом они еще о чем-то говорили. Мага все время называл Валеру «лейтенантик», что лейтенанту не нравилось, но он молчал. Он вообще ясно понял, когда Мага и Расул под влиянием алкоголя расслабились, что они его откровенно презирают. Валера решил, что такие посиделки будут первыми и последними.

Он перестал шутить, улыбаться, и вообще, повел себя довольно сухо.

Впрочем, «гостям», похоже, это было уже все равно. Когда вся водка закончилась, Мага попросил денег взаймы.

— Извини, — ответил Валера, — все съели и выпили. Больше ничего нет.

— Да ну? — язвительно сказал Мага. — А нам уверяли, что ты не жадный фраер!

— Не жадный, — ответил Бессарабов, показывая на стол, — разве вы сами в этом не убедились?

— Ты сам больше нас съел и выпил, — вдруг огрызнулся не особо разговорчивый до этого Расул. Было ясно видно, что в этой паре он был на второй роли. — Друг — у нас — это тот, кто последнее отдаст другу.

— У меня сейчас ничего — все на вас потратил, — как-то уже устало ответил Валера. Вдруг он почувствовал, что добром они все равно не уйдут. Но вместо страха и выброса в кровь адреналина он ощутил внезапную апатию. Однако это чувство было временным. До следующей фразы.

— Нет, говоришь? — широко улыбнувшись, прошипел Мага. Улыбка эта была злобной. Даже не улыбка — рот растянулся в сторону ушей, но глаза сузились до предела, и оттуда плеснула бешеная ненависть. И предвкушение чего-то страшного. Так улыбаются садисты перед началом любимого занятия.

— А если мы сейчас поищем, и найдем? — продолжил он. — Ты согласен, что все, что найдем, наше будет?

Лейтенант даже опешил. Все это так ярко напомнило ему школу… Ее не самые приятные стороны. Вот так некоторые особо «выдающиеся» старшеклассники вытрясали у них мелочь, полученную от родителей на еду. Маленькому Валере тоже пришлось это пережить. Но деньги так просто он не отдал. Он вступил в драку с парнем, который был головы на две выше его. Понимая, что в обмене кулачными ударами ему ничего не светит, Валера прорвался к телу нападавшего, и впился зубами в его руку, там, где она была защищена только рубашкой.

Старшеклассник бил его изо всех сил, но Валера, даже отупев от ударов, держался как бульдог, не разжимая челюстей. В конце концов, не выдержал именно его противник: он позорно завизжал, зарыдал, начал просить отпустить его… На крики сбежались не только ученики разных классов, случайно находившиеся неподалеку, но и вышли учителя.

Валера не сказал, из-за чего он полез в драку. Само собой, промолчал и старшеклассник. После этого Валеру трогать перестали — поняли, что больно хлопотно. И зачем рисковать, когда вокруг полно гораздо более сговорчивых мальчиков.

— Это уже не дружба, это уже грабеж, — спокойно сказал Бессарабов своим гостям.

— Нет, — снова ощерился Расул. — Это нормальная плата за то, что ты живешь на нашей земле. Мы здесь хозяева, а ты, чтобы иметь право здесь жить, должен нам платить.

Расул встал, подошел к окну, взял с подоконника маленький радиоприемник, повертел в руках, и повернулся к Маге:

— Вот, можно взять, для начала. У него тут наверняка еще что-то есть ценное.

Валера понял, что если он сейчас ничего не сделает, то потом никогда в жизни сам себе этого не простит.

— Положи приемник на место, — сказал он. — Это не твое.

— Чего? — прошипел Мага, — да я сейчас тебя опетушу прямо тут.

— Ну, рискни здоровьем, — зло ответил лейтенант, и отступил к стенке.

Мага бросился на него, попытался ударить в лицо, но не попал, а скользнул по уху. Валера же ударил снизу — под ребра. Мага отшатнулся от удара и посерел.

Расул метнул в лейтенанта приемником, который все еще держал в руках. Валера уклонился, приемник ударился об стену, его пластмассовый корпус раскололся, развалился, и составные части с проводками вывалились на пол.

Теперь Расул с Магой вдвоем нападали на Бессарабова. Однако он стоял лицом к стенке, обойти его они не могли, а на каждый их удар он отвечал своим. Видя перед собой такую решимость стоять до конца, Расул попытался закончить все одним ударом. Он схватил из-под стола пустую бутылку, и бросился на противника, целя ему в голову. Валера снова уклонился, а Расул промазал, ударил со всего маху по металлической спинке кровати, и бутылка разлетелась на осколки.

Драка, тем не менее, протрезвила противников. Убивать лейтенанта «гости» явно не намеревались, а справиться с ним только кулаками у них не получалось. Видимо, приличный синяк под глазом у Маги, и разбитые губы у Расула резко поубивали охоты продолжать.

— Ладно…, мы еще вернемся! — пообещал тяжело дышащий Расул.

Во рту у него Валера заметил три блестящих желтых зуба. «Неужели золотые?», — мелькнуло в голове у лейтенанта. — «У «бедного» пэтэушника? Или просто обычный цирконий, а блестит как золото? И где зубы потерял? Рот, может, гнилой, или в драках выбили?».

Мага внезапно отошел к столу, перевернул его на пол, плюнул, и тоже добавил со своей стороны:

— Ты не жилец тут. Убирайся отсюда. Или пожалеешь, лейтенантик.

Они открыли ногами дверь, и ушли. Валера еще некоторое время постоял на месте, пока сердце колотилось, как бешеное, потом подошел к двери, и закрыл ее на ключ. Вечера он не боялся, должны были подойти остальные жильцы общаги, и местные вряд ли бы сюда сунулись в такое время. Но вот что будет дальше…

«Они знают обо мне все», — с тревогой подумал Бессарабов, — «подкараулят где-нибудь обязательно».

Но потом он успокоился:

— Да пошли они! Чего мне их бояться? Никогда я никого не боялся! Получили по морде, теперь, наверное, успокоятся.

После этого он вернул стол на место, выбросил в контейнер на улице разбитую посуду, потом даже замыл следы крови на полу. Осмотрел себя в зеркало. Ухо слегка распухло, но на лице синяков не было. На теле оказалось много гематом, особенно на ногах, которыми он блокировал удары ног своих противников.

Была ссадина на подбородке, но ничего серьезного — ее он просто обработал перекисью водорода, как научила его еще в детстве мама.

В общем и целом, бой для него, не считая разгрома в комнате, закончился, как он думал, лучше, чем для местных. У тех последствия были написаны прямо на лице, и, как он злорадно надеялся, болели значительно сильнее, чем у него.

Надеждам на то, что все самое страшное и неприятное уже позади, оправдаться было не суждено. Местного менталитета лейтенант не учел. («Не те книжки в школе читал», — сказала бы его школьная учительница литературы). Да, большим любителем книг и чтения лейтенант не был. И, как оказалось, зря.

На следующий день к нему в казарме подошел солдат, из местных — но не из его батареи. Звали его все Хасри, а вот имя это или фамилия — Валера не знал. Солдат сообщил, что прапорщики ждут его около ларька «Кавказ». Там у кого-то какой-то праздник, и они его приглашают на пару стаканов.

Ничего необычного в этом сообщении не было. Такое уже бывало, тем более, что у «Кавказа» было поставлено несколько столиков, на которых удобно было размещать выпивку и закуску.

Бессарабов даже обрадовался такой новости. Все-таки после вчерашнего происшествия чувствовал он себя довольно паршиво, и просто посидеть в веселой компании было бы совсем неплохо. (Где-то в глубине души крутилось еще одно соображение: если я с ними пью и гуляю, может быть, они мне и помогут, в случае чего?).

В общем, Валера вышел за КПП, прошел до угла, повернул направо, прошел еще пару десятков метров, причем последние десять метров он ушел уже по инерции, все укорачивая шаг… И остановился.

Вот тут его ждали. И уже не два человека, хотя и Расул, и Мага стояли в самом центре компании, а семь.

Валера непроизвольно оглянулся. Сзади подходили еще двое.

«Какие же они все одинаковые!» — почему-то мелькнула мысль. — «Одинаковые черные джинсы на всех, темные рубашки, темные туфли». Лейтенант успел только стать спиной к каменному забору, и они бросились на него — молча, но все одновременно. Они просто снесли его всей своей массой, навалились, повалили на землю, и начали бить ногами.

Возможно, если бы их было меньше, это закончилось бы для Бессарабова совсем плохо. Но нападавшие мешали друг другу, и потому не все удары доходили до цели; или они были не настолько сильны, насколько бы это хотелось бьющему. Потом раздался громкий женский крик, затем закричал что-то гневное, (но не по-русски), мужчина, и наподдавшие отступили.

Только Мага подошел к лейтенанту, наклонился, ударил в ухо, и прошипел:

— Это еще не все, еще встретимся. Это только начало.

Все местные парни пошли вниз по улице — спокойно, пересмеиваясь, с осознанием достойно выполненного долга.

Валера попробовал подняться, встал, но голова закружилась, ноги были как ватные, они само собой подогнулись, и Бессарабов снова сел на землю. Он сидел долго, прислонившись к стене, и к нему не подошел ни один человек. Прошли мимо девчонки в черных платках — местные школьницы, увидев его, похихикали, показывая на него пальцами, и пошли дальше.

Когда туман в глазах окончательно прошел, лейтенант смог подняться на ноги, и заковылять в сторону части. Его разрывали на части страх и ненависть. Страх — потому что здесь ему еще предстояло служить и служить. Ненависть… Понятно, почему. Особенно бесил солдат — провокатор.

— Ну, дай я до тебя доберусь! — зло сказал Валера… А потом неожиданно понял, что ничего он этому солдату не сделает, потому что нечем ему его зацепить, да и не главное это сейчас, вообще-то. Очень болели два ребра.

Бессарабов с тревогой думал, что они могут быть сломаны. Его не радовала перспектива даже очутиться в госпитале. Он, (и не безосновательно), предполагал, что проникнуть, при необходимости, в этот местный госпиталь его «друзьям» особого труда не составит.

В отличие от Чепрасова, Бессарабов к командиру батальона пошел сразу. Возможно, помогла интуиция, возможно, это была просто удача, но жалоба лейтенанта попала на благодатную почву.

Командир батальона — майор Мязин — был далеко не самым стандартным человеком. Начать хотя с того, что в военное училище он поступил, как говорится, не по необходимости, не из-за неких меркантильных соображений, а исключительно по зову сердца. Еще с комсомольской юности Андрей Мязин свято верил в грядущий коммунизм, в партию, и в пролетарский интернационализм.

Училище он закончил прекрасно, но вместо какого-либо удобного распределения сам написал рапорт об отправке в Афганистан. За спиной шептались — «Вот карьерист недобитый — сам на рожон попер за наградами!», но это было неправдой. Юный Андрюша исповедовал принцип — «Кто, если не я», и полагал, что ему нужно быть там, где сейчас труднее.

Его афганские подвиги оказались вовсе не придуманными, и, несмотря на периодические конфликты со старшим командным составом, храбрый и сообразительный лейтенант довольно скоро оказался в звании капитана. А далее все застопорилось.

При всех своих положительных коммунистических качествах Мязин обладал еще одним — одинаково прискорбным как для развитого социализма, так и для загнивающего капитализма. Это качество стало известно каждому советскому школьнику с нелегкой руки Льва Николаевича Толстого — «Не могу молчать»!

Андрей Мязин слишком уж все принимал близко к сердцу, а язык у него был чрезвычайно длинный.

В Афгане через чур честному и чрезмерно разговорчивому лейтенанту прощалось многое за его безусловную боевую необходимость. В Союзе эти его черты стали совсем уж неудобны.

Майора он получил значительно позже, чем даже многие его сверстники. Причем в разговорах начальства очень часто слышалось — «как быстро вы проскочили старлея!». Это очень злило Мязина, потому что при этом все как будто забывали о том, что вот путь от капитана до майора уж как-то чрезмерно затянулся.

В конце — концов, звание майора он таки получил, но оказался всего лишь командиром батальона в Богом забытом городе.

За прошедшие годы Андрей Мязин, конечно же, не мог не обтесаться. Однако получился из него не паркетный льстец, как можно было бы надеяться, а злой циник, который «забил на все». Особенно сильно это чувство укрепилось в нем после крушения СССР. Всякий интерес к службе майор потерял. Способствовало этому и интуитивное понимание того, что выше майора прыгнуть он уже не сможет. В последнее время Мязин мечтал только об одном — убраться отсюда куда-нибудь подальше в тихий спокойный военкомат и досидеть там до пенсии. Как назло, ни один он оказался такой «умный». Желающих сбежать от армейского маразма девяностых в тихую военкоматовскую «гавань» было гораздо больше, чем в этих военкоматах мест. Потому потуги Мязина и до сего момента оставались тщетными. Не помогали даже бывшие «афганские» связи.

Тут, как назло, совершенно явно засветила невеселая перспектива отправки в Чечню. Майор полностью потерял боевой энтузиазм юности, и непосредственное участие в войне уже ничего, кроме ощущения тревоги и опасности, у него не вызывало.

«Воевать за клику Ельцина — Березовского — Чубайса? Увольте, товарищи! Пусть господа сами за себя воюют»!

Тем не менее, не требовалось большого ума, чтобы сообразить, что командиром нового сводного батальона назначат именно его.

Когда формировался первый батальон, его командир был известен заранее. Прямо сказать, он вызвался сам. Товарищ собирался поступать в академию, и, как он наивно полагал, наличие боевого опыта должно было сыграть свою положительную роль. Раз вызвался сам, то никаких возражений это ни у кого не имело. Наоборот, многие почувствовали в душе тайное облегчение.

Теперь возможных вариантов осталось всего два — командир второго батальона и командир третьего батальона, то есть Мязин.

Командир второго батальона отпадал. Сам он по национальности был наполовину чеченцем — по матери. Поэтому, когда началась война, он хоть и не грубо и не прямо, но сумел ясно донести до вышестоящего начальства, чтобы на него не рассчитывали. Злые языки в штабе бригады поговаривали, что оный комбат с большим удовольствием воевал бы на стороне Дудаева, чем за федеральные войска. Но, к его счастью, перед необходимостью выбора он поставлен не был.

Что касается службы, то проблем с текущими делами он никому из высокого начальства отнюдь не создавал. Даже наоборот, в силу своей уникальной смешанной национальности он не испытывал ни малейшей, даже легкой робости, перед солдатами местных национальностей. Пару раз — особо борзым — комбат намекнул на неприятную встречу со своими чеченскими родственниками, и «отмороженные» солдаты как-то удивительно быстро «разморозились».

Так что с этой стороны придраться было не к чему, и, естественно, об увольнении такого ценного кадра не могло быть и речи. В конце — концов, не только же с чеченцами российской армии воевать? Пригодится на другой войне.

А пока… А пока, кроме Мязина, вариантов не оставалось. Комбат поплевался, поругался про себя… Но в душе согласился, и потихоньку привык к этой мысли, решив относиться к будущим событиям как к неизбежности.

Выслушав рассказ Бессарабова, который вообще ничего не утаил, а рассказал все, как было, (да и что было ему скрывать?). Комбат, в задумчивости принялся грызть ногти. (Он никогда не считал свою привычку вредной, и при всяком неожиданном напряжении ума автоматически начинал их кусать).

Лейтенант, (естественно, не подозревая того), попал со своей жалобой в самый подходящий для себя момент. Выслушивая его рассказ, Мязин вспомнил своего собственного сына.

Сына в военное училище, как намеревался в молодости, комбат не отправил. И даже, на всякий случай, запретил ему думать об этом. Парень у него вырос умный, медалист. Потому, без особой натяжки, при небольшой помощи дальних родственников, он смог поступить на бюджетное отделение экономического факультета Тульского госуниверситета.

Однако жена с маленькой дочерью проживали здесь, в городе. После окончания первого курса юный студент приехал к родителям в гости, и опрометчиво решил прогуляться вечером по городу. Все бы ничего, но приехал он не один, а с подругой. И гулять отправился тоже с ней.

Подруга прибежала домой часов в одиннадцать вечера, причем объяснить, как она смогла найти дорогу с первого раза, да еще в таком состоянии, она не могла. Просто, как говорится, повезло. Сына не было, и объяснить, где она его оставила, заикающаяся девушка, что вполне естественно, никак не могла. Хуже того, она наотрез отказалась возвращаться в город. На требование Мязина сделать это вместе с ним с ней случилась истерика.

Проклиная все на свете, комбат забрал дежурную машину, вооружил наряд, и отправился в район местного парка отдыха. Девушка — Лена — смогла указать только на то, что они, видимо, зашли в местный парк.

Майор приказал остановить машину около ворот парка, а сам с тремя солдатами отправился прочесывать парк. Сына он нашел на удивление быстро. Тот сам, сильно хромая, ковылял им навстречу.

С первого взгляда было видно, что ему прилично досталось. Во всяком случае, один глаз у него уже не открывался, а зубов явно не хватало.

— Что случилось? — спросил Мязин, сжимая и разжимая кулаки.

— Ленка им сильно понравилась, а я — нет, — сын еще нашел силы улыбаться. — Папа, а где Лена. Она убежала куда-то.

— Дома твоя Лена, — зло ответил майор. — Черти тебя понесли с блондинкой сюда вечером в город, да еще в парк? Ты что, не знаешь, что тут за люди живут?

Сын пожал плечами. Он и сам не понимал, чего это он так опростоволосился? Привык у себя в Туле ходить куда угодно и в какое угодно время, и как-то потерял не то что даже страх, а просто элементарную осторожность.

После этого происшествия студент и его подруга сразу же ретировались из города, причем на поезд в Кизляр отец их отвез сам — на личном легковом автомобиле одного хорошо знакомого прапорщика.

А потом как-то так вдруг выяснилось, что девочке пора идти в школу. Дочка у майора была поздняя, самая любимая, голубоглазая и светловолосая.

Мязин, который после происшествия с сыном вообще возненавидел город, где служил, начал задумываться. И чем дольше он думал, тем яснее ему виделась невозможность отправки в местную школу его любимицы. «И не служба будет», — думал он. — «А одно постоянно беспокойство… Да что там врать себе. Не беспокойство, а настоящий страх — как там она»?

И когда супруга в категорической форме высказала ему свое желание уехать в более безопасное место, Мязин сразу согласился.

— Поезжайте в Тулу, к моим родителям. Там и сын рядом, и вам будет спокойно. Пусть Малыш пойдет в хорошую школу. А мне тут одному — без вас — будет много спокойнее. Хоть трястись за вас не буду. Езжайте скорее.

Жена с дочкой, не долго думая, уехали, а Мязин, вместе с облегчением, почувствовал в себе огромную пустоту. Без дочки, в которой он души не чаял, жизнь казалась ему пустой и бессмысленной. А в глазах и ушах все время крутилось одно и то же — «Папочка! Я не хочу без тебя!».

Майора передергивало. Дома он стал бывать очень редко и довольно поздно. Большую часть времени Мязин проводил в части, не уходя из нее, даже когда ему абсолютно было нечего там делать. Подчиненные нервничали и злились. Постоянное присутствие комбата их весьма напрягало.

Да и сам майор все больше и больше желал уволиться. Он начал думать, что ему ни хрена не нужна и эта вожделенная военкоматовская должность. Единственное, что его удерживало от увольнения, так это осознание того, что на гражданке с распростертыми объятиями его никто не ждет, а вот семью кормить нужно. Грубо говоря, Мязин продолжал служить в армии исключительно из-за денежного довольствия…

Так вот, выслушав лейтенанта, майор не стал читать нудные нотации о служебном долге, о мужестве и прочем героизме, и не стал самоустраняться, предоставляя Бессарабова собственной судьбе.

— Ну, что же, — сказал он. — Эта публика, и правда, просто так от тебя не отстанет. Надеяться на это нечего.

— Что же мне делать? — спросил Костя, подняв опущенную голову, и взглянув на майора — в его словах ему послышалась надежда.

— Есть способ, — щелкнул костяшками пальцев комбат. — Тебе нужно месяца на два исчезнуть отсюда. Нужно получить длительный больничный… И уехать подальше.

Майор посмотрел в окно. Было пасмурно, темно, мрачно. В окно били ветер и струи дождя.

— Только не думай, что это гуманитарная помощь, — сразу добавил Мязин. — Придется доктору заплатить. И сейчас. Мне ничего не надо, но доктор рискует. А риск должен быть оплачен.

Валера был готов на все. На данный момент потеря денег волновала его меньше всего. Особенно этому способствовала не проходящая боль в правом боку.

«Как бы мне не загреметь в больницу на самом деле», — с тревогой думал лейтенант. — «Приеду к домой — сразу к нормальному врачу пойду. Деды дадут денег — и схожу в платную клинику. Чтобы лишних тупых вопросов не задавали».

— И вот еще что, — добавил комбат. — Мне нужен от тебя адрес, по которому тебя можно будет вызвать в часть. Если мы отправимся в Чечню в ближайшее время — мало ли — то ты нам понадобишься. С артиллеристами у нас напряженка. Особенно с минометчиками. Да и не просидишь же ты всю службу на больничном? Так что для тебя отъезд в Чечню будет, пожалуй, даже благом.

Валера шмыгнул носом. Этот вариант его вполне устраивал. Удрать из «мирного» Дагестана в воюющую Чечню — вот и решение проблемы.

— Дайте бумагу и ручку, — сказал лейтенант. — Я адрес напишу.

Мязин вытащил из верхнего ящика стола небольшой листок для записей, и ручку с черной пастой:

— Пиши.

Валера написал свой домашний адрес, протянул бумагу обратно майору, и преданно добавил:

— По первому зеленому свистку…

— Хорошо. Давай дуй в больницу.

Валера уже встал, почти подошел к двери, но потом вернулся обратно.

— Товарищ майор, а что я врачу скажу? С чего он мне должен оказать такую услугу?

Комбат недовольно посмотрел на лейтенанта. Казалось, его взгляд говорил — «Ты начинаешь злоупотреблять моей добротой». Но потом самому Мязину пришла в голову где-то вычитанная им мысль давно сгнившего в сырой земле мудреца, что всякий добрый поступок можно назвать добрым лишь тогда, когда он доведен до конца.

— Хорошо, — сказал он. — Сядь.

Потом снова полез в ящик, достал новый, чистый лист бумаги, и написал крупно — «Помоги этому лейтенанту». Внизу он написал свою должность, фамилию, и расписался.

— Вот дашь ему этот листок. А суть дела расскажешь устно. Он не дурак. Поймет.

— А как доктора-то зовут? — спохватился Валера.

— А что? Разве я не сказал? — в свою очередь, удивился Мязин. — Старею, наверное. Не голова, а чердак с барахлом! Ладно. Найдешь майора Сулейманова Наби Набиевича. Это тот, кто тебе нужен. Все, давай, не задерживай — своих проблем хватает…

Полностью «забив» на службу, (не до нее теперь), лейтенант, не теряя времени, помчался в госпиталь. Майора он нашел не сразу. Тот куда-то уехал, и его пришлось ждать в течение двух часов. Впрочем, Валера мог бы ждать и дольше. По крайней мере, в госпитале он чувствовал себя в безопасности.

Когда врач все-таки приехал, Бессарабов сказал ему, что у него дело к нему от майора Мязина. Наби Набиевич слегка удивился, но пригласил лейтенанта к себе в кабинет. С замиранием сердца Валера протянул ему записку. Врач быстро глянул в листок, потом с немым вопросом посмотрел на лейтенанта.

Валера, который начал излагать свою просьбу, слегка заикаясь, быстро справился с волнением, и довольно внятно сумел объяснить, чего он хочет, и на какой срок.

Наби Набиевич вытащил из кармана белого халата записную книжку, вырвал листок, написал на нем что-то, и толкнул листок по столу в сторону лейтенанта. Валера поднял его, увидел число, и на одно короткое мгновение расстроился. Сумма была немалая. И, хотя, к счастью, она была Бессарабову по карману, расставаться с такими деньгами было жалко.

Потом он вспомнил лица своих «друзей» Расула и Маги, и жадность мгновенно отступила. Лопнула словно воздушный шарик.

— Хорошо, — бодро сказал лейтенант. — Нет проблем. Когда и как?

— Выйдем во двор, — сказал врач. — Покурим. Ты куришь, кстати?

— Да, — ответил Валера. — Я — за…

Вопрос, после внесения средств, решился со свистом, и уже через три дня, забрав с собой только самое ценное и необходимое, Валера Бессарабов быстрыми перебежками, не забывая предварительно осмотреть, насколько возможно, улицы, куда он направлялся, мчался в местному автовокзалу, откуда должен был доехать до Махачкалы.





Попов.


Последние две недели прошли, можно сказать, на «ура». Никто ни в кого не стрелял, часть жила в поле, словно и не было войны. По «зомбоящику» то и дело показывали в новостях сюжеты о потерях, подрывах, столкновениях… Этот же батальон Бог словно миловал. Конечно, мнительному человеку показалось бы, что это все уж больно благостно как-то… Такое затишье и благоволение, в воздухе растворенное, обычно перед грозой наблюдается. Но Попов не был сильно суеверным. Он просто тихо радовался жизни.

Река была рядом, солнце жарило вовсю свою летнюю силу. Язвы у Юрия, благодаря чудодейственной мази, закрылись, перестали гнить и чесаться, и теперь каждый день после обеда лейтенант уходил к реке — к любимому присмотренному месту, раздевался догола, и заходил в воду. Плавать было нельзя, но вот сидеть в воде по самое горлышко, опираясь на откинутые назад руки, можно. Быстрое течение постоянно приносило свежую, прохладную воду, и Юра, как говорится ныне, «балдел». Балдел он так часа полтора — два. Потом возвращался обратно на позиции батареи, строил бойцов, осматривал внешний вид каждого, проверял личное оружие, потом расчеты показывали ему состояние минометов. На все это уходил еще час, не больше — ведь, по большому счету, это уже была формальность. Что тут могло измениться за сутки, если бойцы целыми днями купались, ловили рыбу, что-то готовили себе на кострах, (свое, не казенное!), играли в карты, слушали музыку и спали.

— Как на курорте! — постоянно говорил дуропляс Рагулин.

В эти моменты даже на Попова накатывало легкое облачко сомнения. Такой «курорт» начинал казаться ему сильно подозрительным. Но Рагулин уходил по своим делам, Юра забывал о его словах, и снова все было хорошо…

Этим утром сказка закончилась. Ни свет, ни заря, прискакал боец из штаба, разыскал место ночлега командира батареи, и стучал в окошко кабины до тех пор, пока Попов не проснулся.

— Ну, чего тебе? — недовольно пробурчал лейтенант. С вечера, как типичная «сова», уснуть он не мог, зато утром, когда, наконец, ему сладко спалось, начал доставать посыльный.

— Товарищ лейтенант! Вас к комбату вызывают. Срочное совещание. Немедленно ждут.

Юра еще посидел немного, размышляя, не поднять ли ему водителя? Но потом прикинул, что искать водителя придется долго, потом будить, потом ему приспичит в сортир… Расстояние до штаба было не такое уж и большое. Можно было пешком дойти.

Юра вылез на свежий воздух, постоял в лучах восходящего солнца, и бодрым шагом отправился к Мязину.

Когда он пришел в штаб, все командиры рот и артбатареи уже были там.

— Попов здесь? — громко спросил Мязин. Он увидел лейтенанта, кивнул ему головой, и начал:

— Так, через два часа выдвигаемся. Порядок выдвижения такой…

Майор объяснил каждому, кто за кем двигается, в каком порядке, на какой дистанции.

— Мы выдвигаемся в город Грозный. Будем двигаться по территории, на которой противник действует особенно активно. Имейте это в виду! Игрушки кончились. Серьезность, внимательность и концентрация! У нас тут почти все солдаты необстрелянные, не дайте им впасть в панику, если что.

Мязин несколько перевел дух. Потом продолжил во всеобщем молчании.

— Будем обходить поселки стороной, но все равно. Вполне возможны минирование дороги, обстрелы. Здесь самые непримиримые. Это центр Чечни — тут решается все. Будьте в полной готовности.

Юра вздохнул про себя. Конечно, он помнил, что здесь не обычный полевой выход, не учебный сбор на свежем воздухе, а самая настоящая война. Но так не хотелось переходить от почти мирного, уже привычного состояния к неизвестности. Причем неизвестности мрачной. Снова замелькали мысли о возможной гибели, об опасности…

Вернувшись в батарею, лейтенант приказал сворачиваться, затем построил личный состав, и произнес краткую речь. Причем незаметно для себя он использовал почти те же самые выражения, что и комбат. Главное целью своего выступления он ставил, конечно, не доведения бойцов до испуга и легкой дрожи в коленях, а желал добиться концентрации их внимания, дисциплины, и осознания ответственности своих действий. Потому как за недели безмятежной спокойной, и честно сказать, ленивой жизни, солдаты, изначально настроенные крайне серьезно, заметно расслабились.

Самое же, пожалуй, главное — в чем Юра и не хотел в душе признаваться себе, он желал, хоть частично, опять объединить всю эту массу людей в виду всеобщей опасности. Они были объединены в тот момент, когда только прибыли в Чечню. Недели безделья произвели на них свое разлагающее влияние.

Как всегда — ничего нового. Подразделение распалось на ведущих и ведомых. Хотя и были все они погодки, это не значило ничего. Появились лидеры, появились лузеры. Среди лидеров началось соперничество, среди лузеров — разброд и шатания. Вполне ожидаемо, что Воробьев, Толтинов и Рагулин оказались в числе последних. Веселые, добрые, исполнительные… Но слабовольные.

Более всего напрягало лейтенанта то, что новоявленные «авторитеты» все чаще посматривали в сторону комбата с явным желанием «прощупать» его на вшивость. Еще ближе были к этому неприятному процессу «пиджаки». Хотя их, как бы по инерции, еще слушались, но Юра-то замечал в солдатских глазах некоторое непозволительное размышление — а стоит ли выполнять тот или иной приказ? Может забить на него, и «умоются»?

Иногда, сидя в реке, лейтенант раздумывал над всем этим. «Ну почему?» — думал он про себя. — «Почему невозможна сплоченность, равенство и братство? Почему обязательно это разделение, это принуждение, унижение? Неужели всегда и везде так?».

Все чаще он списывал происходящее на то, что у молодых лидеров просто нет не то что мозгов, у них нет мудрости и понятия о справедливости. Мораль обезьяньей стаи. Ему казалось, что только отряд, состоящий из людей разных возрастов, может быть по-настоящему сплоченным. Там недостатки одного возраста компенсируются достоинствами другого. И в результате получается даже не просто воинская часть, а настоящая семья. «Но не в этой жизни», — вздыхал Юра, и с душевной болью чувствовал, что скоро придется усмирять самых оборзевших.

Причем если бы эти потенциальные «оборзевшие» знали о душевной метаморфозе, происходившей в душе их командира, никто не рискнул бы лезть на рожон. Юра начинал «закипать». И у самого терпеливого человека нервы не железные. Он долго терпел предыдущий состав батареи, но на новый состав этого терпения уже не хватило бы. Сам того не зная, Попов ожидал только повода, чтобы сорваться, и наказать виновного так, чтобы ни у кого потом даже и мысли не было что-то вякнуть, и не исполнить приказа «бегом — спотыкаясь и падая»…

— Так, — сказал он бойцам. — Снять личное оружие с предохранителя, дослать патрон в патронник.

Прослушав щелчки затворов, Попов скомандовал:

— Поставить автоматы на предохранитель. Смотрите не перестреляйте друг друга случайно. Были и такие случаи… И еще. Напоминаю. Если будет обстрел, и ваша машина остановится, всем немедленно покинуть ее и разбежаться как можно дальше. Автомобиль — самая ценная мишень для духов. А у нас там ящики с минами. Если сдетонируют… В общем, вы поняли.

Он замолчал, прошелся вдоль строя, глядя в глаза каждому. Возле «авторитетного» бойца Коли Николаева он приостановился, и поморщился. В глазах сержанта ему почудилось плохо спрятанная усмешка. Юра и сам усмехнулся, но ничего не сказал.

Обойдя всех, он посмотрел на часы.

— По машинам!

Все четыре «шишиги» минометной батареи выстроились в одну линию. В первой сидел сам командир батареи, во второй и третьей — Чепрасов и Бессарабов, а в последней, за неимением офицеров и даже прапорщиков, сидел сержант Николаев. Старшина Врублевский передвигался где-то в составе колонны ПХД. Попов на него давно уже не рассчитывал, только удивлялся, отчего минометке так не везет на старшин. Все они, как сделанные по копирку, игнорируют вверенное подразделение, и околачиваются где-то в среде прочих хозяйственников. Хорошо еще, что хотя бы еду подвозят своевременно. Правда, как выразился иногда излишне бойкий на язык боец Воробьев, «они сначала кашу с мясом сварят, чтобы мясом хотя бы пахло, а потом все мясо всем своим кагалом из котла сами и выберут».

— Ты знаешь, что такое кагал? — спросил Попов с улыбкой. Трудно было не улыбаться, глядя на неунывающее лицо Воробьева.

— Ага, так точно! — радостно сообщил боец…

Тронулись. Мимо поплыли берега, обрывы, до боли знакомые уже кусты и деревья. Юра вздохнул про себя. А потом решительно откинул всякую расслабленность и уныние. «Уныние — тяжкий грех», — сказал он сам себе. Смотреть в боковые стекла было затруднительно, так как и с его стороны, и со стороны водителя они были завешены бронежилетами. Остальных бойцов, тех, что находились в кузовах, лейтенант заставил броники одеть.

— Когда начнут стрелять, — жестко предупредил он, — сами поймете, насколько вам нужна эта вещь.

Они поверили ему на слово. Все-таки, что ни говори, это он провел в Чечне несколько месяцев подряд, а не они.

Попов думал, что сделал на данный момент все, что мог, и потому отдался приятному чувству передвижения. Впереди маячили, в клубах пыли, БМП второй роты, но над ними было высокое голубое небо с белыми пушистыми облаками, на горизонте можно было видеть строения, даже целые поселения. Юра достал карту, и попробовал сориентироваться. У него было отмечено место их последней дислокации, и благодаря спидометру, показывавшему количество пройденных машиной километров, а также некоторым уцелевшим с того времени, когда эту карту издали, ориентирам, ему удавалось примерно определять местоположения колонны.

Вдруг они остановились. Рация, находившаяся в кабине, и подключенная к автомобильному аккумулятору, молчала. Попов не решился сам выходить на комбата, а потому был в неведении — можно ли выйти и размять ноги, или не стоит. Но остановка затягивалась. Лейтенант вышел из кабины, скомандовал — «К машинам»! — и выпрыгнувшим бойцам разрешил расслабиться, и посидеть на сухой придорожной траве.

Место, конечно, было не самое приятное для отдыха, но по сравнению с сумрачным, пыльным и жарким кузовом и это было неплохо. По крайней мере, крепкий степной ветерок позволял хотя бы немного осушить пот.

— Как называется эта местность? — подошел к комбату любопытный Толтинов. Он вообще как-то искренне всем интересовался с какой-то научной точки зрения. И строго говоря, на взгляд Попова, гораздо больше напоминал студента — «ботаника».

— Эта местность, — ответил лейтенант, — называется Чеченская равнина… Кстати, Толтинов, скажи мне, братец, ты же ведь по виду — типичнейший «ботан». Ты как в армию-то попал, а не в институт?

Толтинов даже не обиделся, только грустно наклонил голову.

— Да я и поступал в институт — провалился просто. Первый экзамен у нас был математика. Билет мне попался самый неплохой: два теоретических вопроса я точно знал, и пример — такие мы в школе часто решали. Я всю теорию записал, а потом начал решать пример, а у меня не получается! Все делаю по правилам — а не получается! Мне потом уже объяснили, что это был нестандартный пример. Там были три переменные, и две нужно было представить как одну. На сообразительность пример. А я не сообразил. Время вышло, меня вызывают, я теорию рассказываю — все хорошо. А на пример глянули — а он не решен. Вот и все. Сразу двойка. На первом экзамене «два» — все. Вернули документы. Год курьером проработал у отца на заводе. Ради стажа. А потом сюда — в армию… Вот какие-то козлы вместо экзамена тест на сообразительность устраивают, а я пострадал!

— Бывает, — неопределенно протянул лейтенант, потому что не знал совершенно, что ему можно сказать Толтинову в этом случае, и нужно ли вообще что-то говорить.

— Куда после армии? — все же спросил он, потому что молчать было неинтересно, а рядом все равно больше никого не было. — Опять будешь поступать?

— Да, наверное, — ответил солдат. — Да нет, точно буду. Что же мне — без профессии жить? У меня от дома неподалеку строительный техникум есть. Поступлю туда. Там всегда недобор — все в институты ломятся, чтобы в армии не служить, а техникумы отсрочки не дают. А мне после армии бояться будет нечего — буду спокойно себе учиться.

— А если тебе твоя профессия не понравится?

Толтинов на минуту задумался, причем его нижняя губа, видимо, непроизвольно, поднялась на верхнюю, отчего боец стал похожим на толстого глупого гусака.

— Да ну! — воскликнул Толтинов. — Строитель — профессия нужная. Всегда нужная. В конце — концов, закончу техникум, можно будет еще куда-нибудь поступить. Выучусь. Я умный, просто невезучий.

Попов с усмешкой посмотрел на разоткровенничавшегося солдата, и поднялся. И сразу увидел, что боевые машины второй роты начали движение.

Из кабины же «шишиги» уже махал руками водитель:

— Вас к рации, товарищ лейтенант!

Очередная остановка произошла через час. И потом движение так и шло рывками. Так продолжалось весь день, а к вечеру, когда солнце уже явно начало уходить за горизонт, весь батальон собрался в кучку.

Мязин приказал ротам занять вершины воображаемого треугольника, и окопаться. Минометная и артиллерийская батарея расположились в центре. Причем «пушкари» разворачиваться не стали, а вот минометчикам Попова пришлось оборудовать огневые позиции.

Уже совсем в потемках Юру нашел знакомый лейтенант Лосев — из «пехотинцев» — и пригласил в кунг к начальнику штаба.

— Есть немного водки, карты, музыка, — сказал он. — Тебя начштаба приглашает. Говорит, ты поешь хорошо. Пойдем.

— Ладно, я сейчас, подожди тут минутку, — ответил Юра, позвал своих взводных, дал им ценные указания на всякий непредвиденный случай, и ушел вместе с Лосевым.

Вечер получился неплохой. Народу набилось прилично, но раз уж Попова пригласили персонально, то ему нашлось и хорошее место, и выпить, и закусить. Сначала играли в «дурака», потом в «кингу», потом в «секу». Но в «секу» Юра играть не стал. Заядлые картежники сгрудились в одном углу, а пьюще — поющие товарищи — в другом.

Начштаба играл на гитаре, поэтому сначала спели все, что он умел играть. Потом пели уже без аккомпанемента. Юра пел так, как давно не пел. И голос шел без хрипа, и связки не саднили, и мышцы живота вибрировали так, как было нужно. И текст как бы сам собой всплывал в памяти без сбоев. Так что Попов разошелся, и, наверное, пел бы еще до утра, если бы, в конце — концов, не пришел сам Мязин, и всех не разогнал.

Да все и так понимали, что пора, просто как-то не было причины, чтобы уйти из такого приятного места. Нашлась причина — и через пять минут уже никого в кунге и не было.

Костры разводить запретили, но ярко светила луна, и несмотря на выпитое, (да и немного было выпито), Юра спать не хотел. Он добрался до своей машины, нашел снарядный ящик, лежавший около выставленного миномета, и присел.

— Это ты, комбат? — спросил подошедший Чепрасов.

— Да, я, — ответил Попов. — Что, твоя смена?

— Да, еще час, а потом я Бессарабова разбужу.

Попов обернулся к нему:

— Спать хочешь?

Чепрасов не стал жеманничать:

— Если честно, то да.

— Тогда вот что. Ты иди спать, а я часок тут побуду. Потом я сам Валеру разбужу. Все. Дуй, давай, спать!

— Спасибо, комбат, — благодарно ответил Чепрасов, и тут же скрылся в темноте.

Юра опять повернулся к луне, и заворожено уставился на ее сияющий диск. Ему вспоминалось детство.

Как-то родители сказали ему, что на Луне находится лицо человека. Тогда он присмотрелся, и увидел это лицо. И с тех пор всегда, когда видел огромный, яркий диск Луны, искал эти странные, вечные как Космос, черты лунного человека. Лицо Луны всегда было печально, и Юра начинал грустить.

Вот и сейчас в голову полезли призрачные образы отца и матери, бабушек и дедушек, дяди и тети. Отчего-то вспомнилась большая красная гоночная машина на батарейках и с пультом управления, которую ему подарил дядя в день рождения на шесть лет. Куда она потом делась, интересно?

Где-то очень далеко послышалась стрельба. Настолько далеко, что Попов даже и не вздрогнул. Здесь, в Чечне, вообще трудно было не привыкнуть к постоянной канонаде и не воспринимать ее как какой-то неизбежный звуковой фон окружающей местности.

И все же стрельба не прошла для лейтенанта даром — он совсем затосковал. Со страшной силой захотелось домой, захотелось увидеть всех своих, зайти в знакомые с детства дворы, пройти по истоптанным своими же ногами дорожкам, порожкам и половицам… Захотелось на речку — и чтобы побыть там одному. В тишине. Чтобы только ветер шумел листьями в верхушках деревьев, чтобы квакали лягушке в прибрежных зарослях, а в прозрачной воде мелькали серебристыми молниями проплывающие рыбки.

И такая тоска взяла Попова за душу, что даже слеза прокатилась по его серому, со следами высохшего пота лицу. «Неужели я больше никогда не увижу этого?» — спросил он сам у себя. — «Неужели я могу остаться здесь? В этой чужой для меня, враждебной земле?… Ох, как хочется домой».

Тут же Юра недобрыми словами стал вспоминать лейтенанта Бурика, которому в этот миг икалось, наверное, непрерывно. Если бы не Бурик, как думал Попов, он уже сейчас был бы в Махач-Юрте, и, вполне возможно, ему удалось бы выхлопотать себе отпуск домой. Всех увидеть, убедиться, что у них все в порядке, все хорошо, и потом уже, скрепив сердце, успокоенному, вернуться обратно в часть…

Лейтенант взглянул на часы. Все, час прошел, можно было идти будить Бессарабова. И то — комбат явно начинал клевать носом, и слегка заболела голова, отзываясь так на исчезающий из организма хмель.

Юра напоследок поискал глазами Большую Медведицу, а потом встал на ноги, потянулся всем телом, и отправился на поиски своего взводного…

На второй день случился обстрел. Не заранее подготовленная засада, а именно обстрел. Такое впечатление, что все произошло случайно.

Половина колонны уже прошла мимо наполовину разрушенных зданий из красного кирпича, сильно заросших высокой травой, как совершенно неожиданно по машинам второй роты оттуда начали стрелять из пулемета, и сделали гранатометный выстрел.

Но то ли атака эта была неподготовлена, то ли стрелки там сидели какие-то странные, но только граната перелетела колонну БМП и разорвалась далеко за их строем, а очереди из пулемета — все как одна — ушли в молоко. Все это произошло на глазах изумленного Попова, и он дал приказ водителю остановиться, но дальше замялся — впал в небольшой ступор, и никак не мог сообразить — то ли просто убегать, то ли разворачивать батарею к бою.

Зато бойцы, которых он сам же и проинструктировал, со страшной скоростью покинули кузова «шишиг», и разбежались по обочинам.

В это время все близлежащие БМП открыли по развалинам огонь. Кроме того, следовавшие прямо за минометкой машины зенитно-ракетного дивизиона поддержали коллег из ЗЭУшек. Благо, что они были закреплены прямо в открытых кузовах, и развернуть их в нужном направлении было делом нескольких секунд.

Из развалин никто не отвечал, и огонь как-то сам собой утих.

Попов выпрыгнул из кабины, чтобы осмотреться. К месту стрельбы, короткими перебежками приближался разведвзвод. Даже издали Юра узнал их командира — уж больно он выделялся своими габаритами. Крупный был товарищ, но удивительно легкий на подъем.

Развалины молчали. Вскоре все разведчики скрылись в растительности. За это время бойцы минометки вернулись к своим машинам.

— Молодцы! — громко сказал Попов. — Так и дальше — поступайте согласно указаниям.

— А чего мы не развернулись — постреляли бы туда из минометов, — прямо спросил у Юры веснушчатый белобрысый солдат.

— Потому что мы бы просто не успели. Пока бы ты тут на дороге разворачивался, тебя бы уже сто раз перещелкали. Нам время нужно для развертывания. А тут бой скоротечный — его нет. Так что все правильно — разбежались от машин и лежите тихо. Целее будете.

Разведчики вернулись ни с чем.

Как потом узнал Юра, за этими развалинами бывшего животноводческого комплекса начиналась сплошная «зеленка». Скрыться там можно было запросто. Честно говоря, разведчики просто побоялись лезть далеко в эти дебри, потому что нарваться на противника можно было самым неожиданным образом. Да и задачи преследовать никто им не ставил.

Попов получил от комбата только одно указание — двигаться быстрее, и быть внимательнее. Строго говоря, это было неконкретно. Двигаться быстрее всей колонны минометка все равно не могла, а от их внимательности толку особого быть не могло. Разве что, чуть раньше стартовать подальше от своей техники?

Тем временем, дорога стало заметно оживать. Периодически появлялись автобусы — старые советские ПАЗики и КаВЗ, набитые народом по самое не могу. В основном из окон торчали женские и детские головы. Реже попадались подростки и старики. Замелькали по дороге легковушки — то же все старая советская техника, на которой стояли еще такие же старые советские номера. На иных машинах и вовсе никаких номеров не наблюдалось.

Юра с каким-то странным напряжением вглядывался в эти лица, но кроме, в основном, равнодушия, или какой-то явно читаемой ненависти, и даже отвращения, ничего не находил.

«Как же мы могли быть гражданами одной страны»? — изумлялся про себя лейтенант, на которого все эти лица производили по-настоящему удручающее впечатление. — «У нас же с ними нет ничего общего! Похоже, что мы все-таки идем вперед — к Европе, к западной цивилизации. Плохо, страшно медленно, но все-таки идем. А они катятся обратно — в Средневековье. И кажется, очень этому рады… Или все совсем не так, и я, со своей высоты, вообще в этом ничего не понимаю»?

И все же Попову было очень — очень неуютно. Почему-то из глубин сознания само по себе поднялось, и выплыло огромными черными буквами, расплывшимися как кляксы, звучное слово «оккупант».

«Но как я могу быть оккупантом в собственной стране!?» — воспротивился ему Юра. Потом вздохнул, и замялся: «В моей ли стране? Может, правы те, кто говорят, что страна должна быть маленькой, благообразненькой — как Бельгия, например. Что самое правильное, вернуться в границы Московского княжества, а остальное — отдать Америке. Пусть управляют?».

— Смотрите, товарищ лейтенант, какие странные пассажиры! — внезапно подал голос водитель, который почти всю дорогу до этого промолчал. Он указал рукой на бодрым ходом удалявшуюся в сторону Грозного белую ободранную «шестерку».

— Что в них странного? — спросил Юра, потому что теперь уже разглядеть ему было что-то в этой машине невозможно.

— Да рожи у них разноцветные. Верхняя часть морды коричневая, как кирпич, а нижняя — почти белая. Индейцы какие-то!

Несколько секунд лейтенант переваривал услышанное.

— Они просто бороды сбрили — вот что! — уверенно сказал он. — Безбородый участок загорел на солнце, а под бородой — нет. Они бороды совсем недавно сбрили — вот и сверкают.

— Что, — сразу спросил водитель, — это духи? В лесу обросли, а в город чтобы поехать — выбрились?

— Очень похоже на то, — пробормотал лейтенант.

— Так, может, остановить их, проверить? А? Вы по рации комбату скажите, что вот странные такие пассажиры…

— Нет, — перебив водителя, покачал головой Попов. — Прав у нас нет таких. Там, впереди, на блоках менты должны стоять. Они имеют право проверять документы, останавливать, арестовывать… Не наше это дело.

— А что нам делать? — уже как бы по инерции спросил разом нахохлившийся и поскучневший водитель.

— Нам? — переспросил Юра. — Нам — что прикажут. Мы люди служивые — подневольные. Главнокомандующий у нас — редкостная сволочь, конечно, но ничего не поделаешь. Ельцины приходят и уходят, а Россия — она, надеюсь, все-таки останется.

— Да уж, только надеяться и остается, — зло добавил водитель, и прозвучало это для Попова очень неожиданно. Как-то слишком по-взрослому. Юра с невольным интересом взглянул на своего бойца, но тот уже ушел в себя, и опять замолчал. Видимо, надолго.

До Грозного оставалось совсем немного, но в город батальон так и не вошел. Снова встали на ночевку у каких-то сооружений. Разведка их тщательно осмотрела, и, вдобавок, во избежание неожиданностей, батальон расположился вокруг них, так что они оказались как бы в центре кольца из войск.

Юре было приказано развернуть батарею — на всякий случай. Уже в сумерках комбат позвал всех командиров подразделений на совещание.

Неожиданно выяснилось, что Юре Попову, как и старшему лейтенанту Логвиненко, было поставлено особое задание.

— Тут недалеко от нас, — сказал майор Мязин, — находится блокпост внутренних войск. На какую-то срочную и неотложную операцию всех вэвэшников снимают, и из Грозного выводят. Этот блокпост, по идее, должен был бы остаться пустым. Но… Наше армейское командование и МВД договорились, что временно, подчеркиваю, временно! мы должны занять этот объект, чтобы он не пустовал. Поэтому вы — Попов и Логвиненко, займете его.

Юра и старлей переглянулись.

— Мне всей… — начал вопрос командир минометной батареи, но комбат перебил его, даже не дослушав, потому что, во-первых, уже заранее предвидел этот вопрос, да и сам собирался об этом сказать.

— Нет, — ответил на незаданный вопрос майор. — Ты останешься там с двумя минометами. Остальные я забираю с твоими двумя «пиджаками». Мне «карманная» артиллерия тоже нужна… Почему ты — понятно. Я же не оставлю на блоке кого-нибудь из необстрелянных «пиджаков»? А не дай Бог что? А они у меня будут лучше под приглядом.

А вот Логвиненко всей ротой пойдет.

Майор пару секунд передохнул о выступления. Затем продолжил:

— Мы будет от вас недалеко стоять. Держитесь все время на связи. Если что — поможем.

— И что нам там делать? — спросил Логвиненко. — Досматривать проезжающих?

Майор нахмурился.

— Ничего не надо делать, — сказал он. — Это не в нашей компетенции. Этим менты должны заниматься. Ваша задача — еще раз повторяю — просто охранять блокпост. Поэтому смотрите, не развалите там ничего, и не испортьте. Людям там еще Бог его знает, сколько стоять придется. Точнее сказать — жить.

Строго говоря, вопросов-то особых у Попова и не было. Такие разделения уже сколько раз происходили и в прежнем составе батальона, так что ничего необычного в этом не было.

Единственное, что позволил себе Юра — это выбрать те два расчета, которые он сам хотел с собой забрать.

Он взял Воробьева, Рагулина и Толтинова, а также расчет Николаева. Но Николаева он взял как раз таки не из-за особого доверия, а именно потому, что постепенно доверие это к нему терял.

Лейтенант пришел к выводу, что если отправить сержанта к «пиджакам», то он может совсем «забуреть». А потом вернуть его в человеческие рамки будет гораздо труднее, чем не допустить «забурения». В общем, Юра посчитал, что такого человека лучше иметь у себя на виду. Прочие бойцы из его расчета были ребята смирные. Но в этом и заключалась еще одна беда. Они настолько боялись Коли, что сделали бы все, что угодно, если бы он это им приказал.

Утром колонна снова продвинулась вперед, но вскоре остановилась, и к машинам Попова подъехал БМП комбата.

— Вот видишь то сооружение? — спросил майор. — Вон там уже БТР стоят. Вам с Логвиненко туда. И я с вами съезжу. Давай сворачивай в сторону. БМП Логвиненко уже туда покатили.

Действительно, вторая рота отправилась к блокпосту. БМП Мязина развернулся, и напрямик через луг отправился туда же. Попов приказал водителю выворачивать из колонны в сторону, и двигаться за БМП комбата.

«Шишига» развернулась, и несколько раз покачавшись, спустилась с небольшой насыпи, по которой шла основная дорога. За машиной командира батареи потянулись остальные.

Начальник блокпоста ждал их. Когда до объекта добрался Попов, начальник — крепкий мужик с кирпичного цвета лицом — показал им позиции, сектора, пояснил, откуда можно ждать ночного обстрела, а затем продемонстрировал спальные помещения, и места для укрытия техники.

Тут вышла неприятная заминка. Выяснилось, что внутри блока можно было спрятать или только машины минометки, или БМП Логвиненко.

Мязин быстро решил эту проблему.

— Я забираю твои машины с собой, — сказал он Логвиненко. — Давайте, быстро выгружайте из машин, что вам тут непосредственно понадобится. Боеприпасы все выгружайте.

Старлей явно был очень недоволен, но молча отправился распоряжаться своими бойцами, дабы исполнить указания комбата.

Юра же решил сразу оговорить вопросы питания.

— А кто нас будет кормить? — прямо спросил он у Мязина. — У меня треть батареи получается.

Майор снова нахмурился, казалось, он думал уже о чем-то другом, гораздо более важном, а тут опять его отвлекли из-за какой-то хозяйственной мелочи.

— На вас паек будет старшина второй роты возить. Я распоряжусь, — ответил он. — Вопросы?

— Никак нет, — козырнул Попов. — Разрешите идти?

Но комбат уже отвернулся от Юрия и давал указания водителю своего БМП. Лейтенант отправился к своей машине.

Ответ комбата его, прямо скажем, не удовлетворил. Были, как говорится, прецеденты, когда вот так же часть минометчиков придавали пехоте, передавали, вроде бы, на роту и их довольствие, а в результате ничего минометчики не получали, и несколько дней ходили голодные.

Однажды, когда в очередной раз оставшиеся без снабжения бойцы раскулачили какой-то местный, чудом существующий, магазинчик, вышел страшный скандал, и все эти факты всплыли. Выяснилось, что по бумагам продукты выделялись, а вот куда они потом исчезали — тайна, покрытая мраком. Бывший старшина минометки вякнул что-то насчет того, что это все исчезло в желудках вечно голодной пехоты, но получил в морду прямо там — на совещании — от вспыльчивого и агрессивного старшины первой роты.

В общем, историю замяли.

Теперь же Юра решил для себя однозначно — если продукты на него и его бойцов вечером не придут, он выгонит «шишигу», и сам поедет на ПХД скандалить. И без продовольствия уже не вернется. Надо будет — придет и напомнит Мязину его же слова. Чего бояться-то, в конце концов? Что, можно заслать его куда-то дальше Чечни или Дагестана? Смешно…

Логвиненко и Попов указали бойцам, кому где располагаться, где что размещать, и, пока личный состав занимался делом, командиры пошли по периметру блокпоста, рассматривая окрестности уже самостоятельно. Внутренние войска к этому времени давно упилили вместе с их начальником.

Попов и Логвиненко, конечно, были люди разные — и по взглядам на жизнь, и по мироощущению, и по привычкам, и по воинским специальностям, но походив по блоку, они ощутили одно и то же неприятное чувство тревоги.

— Что-то мне тут не нравится, — наконец, высказался Логвиненко. — Смотри. С двух сторон — высотные здания. С третьей стороны — производственный корпус — глухая стена. Но, видно, крыша там широкая и крепкая. Там, наверное, можно гаубицу поставить — не то что миномет или АГС какой… Вот там — возле дороги — овраг. И овраг разветвленный. Значит, по нему можно перемещаться, и мы ничего не будем видеть… Короче говоря, тут над нами столько свободных высот, а мы получаемся в какой-то низине. Не дай Бог, снайпера и гранатометчики займут эти высоты… Мы тут будем как на сковородке прыгать.

Юра признавал справедливость всех слов Логвиненко, но попытался придать ему, (а, в основном, если честно, себе), некоторую долю оптимизма.

— Ну, овраг я весь из минометов накрою. Там особо не полазаешь. Крышу у корпуса я снесу, если надо будет — там тоже от мины не укроешься. С многоэтажками, конечно, будет тяжко. Но там видно будет… Да и вообще — пересидим тут пару дней, и к своим!

— Ты в это сам веришь? — спросил старлей, глядя на Попова с жалостливой улыбкой — как на любимого, но все-таки дурачка. — Нам когда говорят пару дней посидеть, обычно сколько это бывает?

— Пару недель, — признался Юра.

Действительно, только хорошие минуты пролетали мгновенно. Всякие неприятности обычно затягивались надолго.

Пехота расположилась на блоке довольно быстро. А вот у Юры сразу возникли проблемы. И неудивительно. У вэвэшников не было кроме стрелкового оружия, больше ничего. И, конечно, свой блокпост они оборудовали, не рассчитывая, что здесь будет стоять артиллерия. И даже минометы.

После некоторых раздумий, Попов приказал расположить два своих «подноса» прямо посреди блока. Во всяком случае, это позволяло быстро разворачивать минометы и переносить огонь в новом направлении.

Второй проблемой оказалось размещение боеприпасов. Размещать штабеля ящиков с минами прямо около огневой позиции казалось явно небезопасным. С другой стороны — больше никаких подходящих мест не было вообще. Все, что можно было использовать под эти цели, уже заняла своим имуществом пехота.

Попов подумал — подумал, и решил, что пусть лучше большая часть боеприпасов остается в «шишигах». Во всяком случае, как представлялось хотя бы на первый взгляд, техника была укрыта относительно неплохо.

После того, как покончили с организационными мероприятиями, личный состав разбежался по своим «комнатам». Минометчикам досталась целая такая «комната», и они почему-то безумно этому радовались.

Юре же это было совершенно безразлично. Он все равно собирался спать в машине.

Но это ему не удалось. Пришел Логвиненко, и честно сообщил, что здесь есть отдельное помещение для командного состава, и что располагаться там ему одному совесть не позволяет, а тащить туда за собой солдат не хочется.

— Пойдем ко мне ночевать, — сказал он. — Да и будем вдвоем на одной рации. Будем их включать по очереди, аккумуляторы сэкономим… И этот… Вэвэшник. Просил меня, чтобы мы сохранили там все в целости. Они ведь планируют опять сюда вернуться.

Юра замешкался, а потом представил, что можно будет вытянуть ноги, или даже вообще развалиться как барин… И что там такого, что вэвэшник так трясся за сохранность? И согласился.

Помещение оказалось наполовину подземным. Вниз вели настоящие бетонные ступеньки. А вот внутри…

Да, видно, постарались. Это была настоящая жилая комната — что для боевых условий, конечно, было вещью вызывающей.

Полы были покрыты коврами. По углам стояли три деревянные кровати, с относительно чистыми матрасами и теплыми байковыми одеялами. Стол, стоявший посреди комнаты, был круглый, очень красивый, резной. Стулья соответствовали столу. В серванте стояла самая настоящая посуда. Сверкали хрустальные бокалы.

На стенах были приторочены картины. Не репродукции — именно картины. Не оригиналы, конечно, великих художников, но тем не менее…

Своей очевидной пустотой на этом фоне выделялось место под телевизор. Сиротливо болтался только антенный провод.

— Телевизор они забрали, — со вздохом прокомментировал Логвиненко. — Я было попросил оставить… Куда там! Сами будем смотреть, говорят. Телевизор свой — не реквизированный.

— Вот что значит в столичном городе квартироваться, — желчно сказал Юра. — Нам бы так жить!

— Вот и поживем, — весело сказал Логвиненко. — Хоть на натуральных кроватях поспим. Ей Богу, надоело в палатках кукожиться… Эй, Иванов, давай на рацию!

Пришел боец, присел в уголке около рации.

— Не вздумай заснуть! — строго наказал ему командир роты. — Пропустишь что важное, я тебя на антенне повешу. Она тут высокая и крепкая!

Логвиненко и Попов немного посидели на стульях, присели на кровати, пощупали одеяла… Потом отправились проверить личный состав, дать последние инструкции перед наступлением ночи, а потом Юра хотел только одного — завалиться спать. Горячего ужина сегодня все равно не обещали, оставался еще кое-какой сухпаек, да и есть, честно говоря, не особо хотелось…

Прямо посреди ночи загрохотало так, что казалось, начался штурм города. Офицеры выскочили на поверхность. Личный состав метался по блоку, не зная, что ему делать.

— По местам! — заорал Логвиненко.

— К минометам! — закричал Попов.

Паника вроде бы исчезала, все распределились по своим боевым позициям, и… И замерли. Грохотало где-то в другом конце города, а непосредственно у блокпоста был тихо.

Логвиненко вышел по рации на Мязина. Послушал, и снял наушники с просветлевшим лицом.

— Комбат сказал, что тут каждую ночь такое творится. Все уже привыкли местные. Говорит, не дергайтесь. Не по вам же стреляют.

Юра тут же дал отбой своим минометчикам, все же оставив дежурить около них двух человек.

— Пошли досыпать, — сказал Логвиненко. — Я такой сон хороший видел. Будто я на море, в Геленджике, и такую телку только что снял… Только я ее в номер повел… И тут эти — духи долбанные!

— Ну, — ответил с улыбкой Попов, — может, ты ее еще и увидишь. А не то уснешь — увидишь другую. Еще лучше той, что была. Так что, давай спать.

Без разговоров оба завалились.

Очень и очень давно не спал командир минометчиков в постели, и без обуви. Он как-то даже поколебался, снимать ему на ночь берцы или нет? Но спать на такой роскошной кровати в обуви показалось ему воистину кощунственным, а спать, свесив ноги, неудобным.

«Да и какого черта?» — подумал вдруг Юра, внезапно обозлясь сам не зная, на что. — «Посплю хоть одну ночь, как человек. Авось этой ночью ничего не случится с нами. В конце — концов, не один я тут, а с Логвиненко». Почему присутствие Логвиненко оправдывало сон без обуви, что, вообще-то, противоречило неписанным правилам, сложившимся на войне, (ибо командир должен быть готов к действию в первые же секунды после пробуждения, а босиком как-то не очень удобно это делать), Юра и сам не мог понять. Почему-то подумал так, и все.

Он лег в постель, вытянулся, и только закрыл глаза… И будто бы провалился в сон. Ничего ему не снилось совершенно, а вот под утро Попов проснулся. Да так, что сон разом вылетел у него из головы.

Какая-то тревожная мысль посетила его во сне. Что-то связанное с вечерними событиями, со стрельбой этой, с тревогой. Так часто бывало: что-то тревожило лейтенанта на фоне вроде бы полного благополучия, и он начинал анализировать, перебирать события… И, как правило, до причины докапывался.

Вот и сейчас он сел на кровать, опустил босые ноги на пыльный, но густой красно-бордовый ковер, и задумался.

Какое-то слово… Или дело… Что-то, связанное с бойцами. Мимолетное высказывание, случайно им услышанное. Или какое-то заговорщеское перемигивание с усмешками… Что-то было связано с Николаевым…

И вдруг он вспомнил. Вспомнил! Да, было. Словно воздух тогда, когда он прокричал им всем отбой тревоги, донес до него еле слышные слова — «Водку предлагают». И тогда это как-то он пропустил мимо ушей, а вот ночью мозг сам вспомнил это, и разбудил тело. «Откуда здесь, на блокпосту, может быть водка?» — пожал плечами лейтенант. А потом его лицо перекосилось, и он начал быстро одеваться.

Логвиненко спал сном младенца, открыв рот. Возможно, ему продолжала сниться та самая черноморская телка, потому что он периодически сладострастно улыбался.

В углу попискивала рация, около которой мирно сопел носом спящий боец.

Попов надел «гуманитарные» носки, натянул берцы, и, проходя мимо солдата, потряс его за ухо. Боец вскинулся в испуге. В его черных, но мутных со сна глазах отразились ужас и непонимание.

— Не спи, а то повесят! — подбодрил его лейтенанта, и пошел по ступенькам на выход. Что-то ему подсказывало, что сейчас начнутся неприятности.

Было довольно тихо, и уже достаточно светло. Толтинов мирно дремал, свернувшись калачиком на снарядных ящиках возле миномета. Во сне его лицо казалось совершенно детским. Он, в отличие от многих других солдат, даже растительности на лице толком не имел, хотя, естественно, не брился уже много недель. Правда, был большой вопрос, брился ли он вообще еще хоть раз?

Лейтенант обошел минометы, не стал будить Толтинова, а зашел в блиндаж к остальным минометчикам. Остановился, принюхался… Да, так и есть. В воздухе явно чувствовался запах перегара. Попов начал пристально осматривать помещение, хотя этому несколько мешал легкий сумрак.

Но, в конце — концов, Юра выглядел то, что хотел найти. Он пошел, перешагивая через ноги, руки и тела, в самый дальний угол блиндажа, и отбросил в сторону чей-то лежавший там бушлат.

Под ним оказалось три пустых бутылки из-под водки. Юра взял одну, поднес к носу, понюхал. Запах был свежий, на дне оставалось еще несколько капель.

— Ну и откуда же вы взяли водку? — спросил вслух Попов. Но спросил он негромко, больше про себя, так что никто из спавших даже не пошевелился. — Наверное, что-то пришлось продать? А что? И кому?

Попов аккуратно вернулся к выходу, держа все три бутылки у себя в руках, и теперь уже очень громко, отчетливо, и протяжно закричал:

— Батарея, подъем!!!

Перепуганные бойцы словно взвились в воздух. Не встали только трое. Сержант Коля Николаев, и парочка его товарищей — прихлебателей.

— Что это?! — сразу перешел в наступление лейтенант, потрясая бутылками. — Откуда?

Сзади подошел проснувшийся, и также перепуганный Толтинов. Юра развернулся, и впихнул солдата внутрь помещения.

— Кто пил? — уже почти спокойно спросил он. Однако этот переход тона с громкого на преувеличенно спокойный, как раз и свидетельствовал о том, что лейтенант начал впадать в бешенство.

— Понятно, — сам себе ответил Попов, глядя на безмятежно спавшую троицу. — По пузырю на лоб всосали, так что теперь и в себя прийти не могут.

Бойцы стояли, опустив головы в пол. Поднять глаза, чтобы встретиться взглядом с командиром, не хотел никто.

— Что продали? — теперь уже командир перешел напрямую к интересовавшей его теме.

В помещении установилась такая тишина, что было только хорошо слышно, как сопят «алкоголики», да под потолком гудят толстые черные мухи.

— Так, давайте показывайте свои штык-ножи и боеприпасы.

Оружие, патроны и гранаты трех спящих Попов осмотрел сам — тем более, что им было, видимо, все равно, и они пребывали в блаженном забытьи.

Осмотр ничего не дал. Правда, тут же Попов вспомнил, что в одной из «шишиг» лежало несколько цинков с патронами, которые за ненадобностью, в виду передислокации обратно в Махач-Юрт, презентовал ему прежний командир второй роты.

— Ну-ка, сбегай, принеси их, — приказал Попов Воробьеву, как самому сообразительному.

Воробьев мгновенно «испарился».

— Тащите воду из капли в котелках, — продолжал раздавать приказы командир батареи, — сейчас будем реанимировать покойников. «Реаниматор» все видели?

Дуропляс Рагулин не удержался, и пошутил:

— А вот они поднимутся, и всех нас покусают!

Бойцы засмеялись, напряжение у них спало. Попов улыбнулся одними губами. Глаза у него по-прежнему были темные.

Воду доставили, и в ту же минуту вернулся растерянный Воробьев.

— Ничего нет, — сказал он. — Я все обыскал.

— Ты уверен? — спросил его Попов.

— Ну да, я же сам их положил в машину по вашему приказу. Нет их там теперь.

Попов подошел к Николаеву, и с размаху ударил его носком ботинка по подошве сапога. Сержант замычал, и брыкнул ногой в ответ. Окружающие рассмеялись. Юра прикусил губу. Ему даже показалось, что блиндаж слегка поплыл у него перед глазами, но это неприятное ощущение быстро исчезло.

Лейтенант взял полную кружку холодной воды, отпил из нее, потом подержал на весу, выпил всю воду до дна, и протянул руку обратно:

— Дайте другую!

Получив другую кружку воды, он наклонился над Николаевым, и начал медленно выливать воду ему в ухо. Сержант закряхтел, повернулся на спину, и вода полилась ему на лицо. Николаев с трудом приоткрыл мутные глаза, и прохрипел:

— Пошли на хер все! Охренели, что ли, совсем?! А ну…, а то рыло начищу.

Юра списал всю эту тираду на похмельный синдром, взял еще одну кружку воды, и продолжил поливать сержанта. В конце — концов, тот поднялся и присел.

— Где ты взял водку? — спросил его Попов.

Сержант смотрел на него, словно не узнавая, и не понимая, о чем его спрашивают.

— Где ты взял водку? Кто тебе ее дал?

Николаев начал расталкивать своих спящих товарищей, и глядя куда-то в сторону, ответил невнятно:

— Товарищи дали.

— Какие товарищи? — тут же последовал уточняющий вопрос. — И что ты дал товарищам? Куда цинки с патронами дел, скотина!

Попов заорал. Да, его раздражало не то, что Николаев был пьян. Выпивали у него бойцы и до этого. Но тогда он знал — откуда это все. Доставали сахар, дрожжи, сами затевали брагу, сами выпивали. Самое главное — ставили его, командира, в известность заранее. Они, впрочем, догадывались, что возражать он не будет.

Так что к самому факту выпивки Юра относился довольно лояльно. Брага получалось не такая уж крепкая, ртов было много, так что напиться серьезно было почти невозможно. Так, легкая эйфория, и не более того. Ну, как, скажем, две бутылочки пива натощак выпить.

Но вот продавать за водку боеприпасы… Это уже выходило за все границы дозволенного. Это было, в глазах Попова, настоящее преступление. В общем-то, он уже решил, что доложит о происшедшем комбату, и пусть этого оборзевшего сержанта забирают отсюда, и разбираются уже наверху. Под трибунал, в штрафбат, или куда там еще — не важно. Спускать такое нельзя, и такая сволочь у него в батарее процветать не должна.

Не понятно, что это было — то ли Николаев, и правда, еще не отошел от опьянения, то ли такое похмелье у него было тяжелое, то ли он вообще слетел с катушек, только сержант громко и отчетливо сказал вслух то, что говорить ему по должности было совсем не положено:

— Сам ты, летеха, скотина!

Это было такое оскорбление, что на мгновение Попов опешил, и даже почувствовал в животе пустоту и ледяной холод. Такое спускать было нельзя. Юра сделал шаг вперед, и без особого замаха, резко ударил Николаева кулаком в глаз. Тот покачнулся, взвыл от боли, размахнулся, и ударил лейтенанта в ответ. И попал точно в нос.

Боль на мгновение была просто адская. Потекла кровь, и Попов отступил. При этом он увидел выражения лиц своих бойцов. Они ждали. Они ждали, что он сделает. Юра понял, что отступи он сейчас — и все. Его вообще никто не будет слушать. Вступить в драку сержантом — поставить себя на одну доску с ним. Каков не был бы итог боя — а Коля был массивным товарищем — потом бы все равно посмеивались.

Момент был решительный. Лейтанант сбросил с плеча автомат, передернул затвор, и выстрелил Николаеву в голень. Тот взвыл, рухнул на пол, потянулся к оружию… Но тут Попов уже не дремал, а быстро метнулся к бойцу, и наступил своей ногой ему на пальцы. Николаев закричал, как будто его резали.

Юра ударил сержанта ногой в лицо, потом подобрал его автомат, и предупредил:

— Дернешься — я тебя вообще пристрелю, сволочь!

На выстрел необыкновенно быстро прибежал Логвиненко. За его спиной маячили еще бойцы. Два бывших собутыльника Николаева уже давно вскочили, и теперь стояли — ни живы, ни мертвы — прижавшись спинами к стенке. Было видно, что хмель из них мгновенно испарился.

— Перевяжите его, — кивнул на сержанта Попов, и кинул свой индивидуальный пакет второму сержанту в его расчетах — краснодарцу Волобуеву.

— Что тут у вас? — спросил, вытаращив изумленные глаза, Логвиненко.

— Вот, сука, продал патроны, купил водки, у местных наверное, нажрался, и ударил меня, то есть своего непосредственного начальника. В боевой обстановке. Трибунал?

— Трибунал, однозначно, — кивнул головой ротный. — А может, замнем все же?

Последние слова он произнес очень тихо, так, чтобы окружающие не слышали.

— Нет уж, — громко и зло ответил Юра. — Это невозможно. Вот сейчас оформим его как раненого. Он отправится в госпиталь. Может, сюда уже больше и не вернется. Да, скорее всего, так и будет — точно не вернется. Будет лежать в госпитале — на белых простынях, сладко спать, хорошо жрать, дрочить будет в теплом сортире по ночам. А нормальные бойцы тут останутся. Может, бой. И будут в них стрелять патронами, которые эта падла духам продала за водку. И, может, убьют кого. Этими же самыми нашими патронами!!

Лейтенант сорвался на крик.

— А потом эта гадины получит свои боевые на руки. А потом еще льготы смотри какие, ветеранские. Хотя ему не льготы положены. Его надо было бы к стенке поставить. Прямо сейчас. Так это точно, потом вони не оберешься… Почему такому дерьму всегда и везде так везет, а?

Волобуев как-то не очень умело перебинтовывал ногу раненому сержанту, но тот уже не орал, а просто стонал, но к окружающему относился несколько индеферентно — во всяком случае, глаза у него закатились.

— Так, гаврики, — обратился Попов к двум собутыльникам Николаева, — рассказывайте быстро, как дело было.

«Гаврики», глядя на простреленного сержанта, на бешеное лицо своего комбата, сочли, что Николаев теперь точно по любому «списан», и что лучше рассказать все как есть.

Действительно, вчера в самых уже сумерках, к блокпосту с той стороны, где располагались минометчики, подошли какие-то малолетки, и предложили развеяться. Как на зло, в этот момент там был сержант Николаев, который оказался в этом месте случайно. Он вступил в разговор, и сказал, что развеяться хотелось бы, но денег у них нет.

Малолетки засмеялись, и сказали, что это им и так было известно, но им нужны патроны, или другое ценное имущество, например, штык-ножи. Но предупредили сразу, что если патроны будут какие-нибудь фиговые, то пусть тогда «солдат потом не обижается», найдут способ как его достать.

Николаев сказал, что у них есть патроны, прямо в нераспечатанном цинке, чтобы не сомневались. Друзьям он сказал, что штык-ножи отдавать не хочет. Типа, летеха, рано или поздно, узнает. Конечно, можно на него и «забить», но будет много лишней вони. А так он видел, как «этот лох» Воробьев прятал цинки. Николаев решил, что пока эти цинки хватятся, куча времени пройдет, и концов не найдут. На «Птичкина» потом и свалить можно будет, если что.

Цинки они обменяли на водку. Долго торговались, и сошлись на трех бутылках. Цинки спустили по стене вниз на веревке. А чтобы местные не вздумали сбежать, не отдав товар, держали их на прицеле.

Сержант сказал, что им на троих хватит одной, чтобы не «спалиться». Но когда они выпили бутылку, им показалось, что все хорошо, но мало. Тогда они выпили вторую. Закуски почти и не было, и как они выпили третью, вообще не помнят. Очнулись вот только сейчас утром, когда их пришел будить командир батареи.

— Вот вы дебилы!! — ахнул Логвиненко. — Духи солдатам тупорылым, как вы, могут продать отравленную водку, чтобы вы все сдохли. Это вам просто повезло, что вам не отраву продали… Или гадость какую, от которой слепнут на утро… Ну, дебилы… Это нечто!

— Ну, что? — спросил Юра у ротного, дашь мне машину, чтобы этого козла к комбату отвезти. Надо же как-то оформить все это дело юридически. А? Как ты думаешь?





В августе 96-го…


Однако попасть к комбату Мязину в этот день не суждено было не только Попову и продажному сержанту Николаеву, но и вообще, ни одному человеку с блокпоста.

Когда Логвиненко повернулся, и начал подниматься по ступенькам, чтобы выйти из блиндажа наверх, на блоке раздался первый взрыв.

Ротный кубарем полетел обратно в помещение. И в этот момент стрельба стала непрерывной. Юра Попов помертвел. Как всегда, неприятность застигла его врасплох — причем в самый неудачный момент. В блиндаже не было ни одной рации. Одна находилась в командирском блиндаже, вторая — в «шишиге» Попова. До обоих еще нужно было добраться.

Но что мог сделать командир минометной батареи в такой ситуации? Наверное, только то, что первое пришло ему в голову, чему его учили в военном училище. Он скомандовал бы — «Батарея! К бою!» — и первым кинулся бы к выходу. Судьба Николаева его больше не волновала. Строго говоря, в эту минуту он про него просто забыл…

Но он не отдал этот приказ. Потому как он сразу вспомнил, что минометы стоят прямо посреди блока, и что они, почти наверняка, прекрасно просматриваются с близлежащих высоток. И что отправить сейчас бойцов к минометам — это просто превратить их в беспомощные мишени.

Поэтому он приказал им оставаться на месте, и ждать его дальнейших приказов, а сам обратился к набившему большую шишку и грязно ругавшемуся матом ротному:

— Надо к рациям пробиваться. Что вообще происходит-то? Надо помощь вызывать!…

Тактика дудаевцев в этот страшный по напряжению и по последствиям, для кого-то — короткий, для кого-то — затяжной, штурм, была простой, но более чем эффективной. Они наносили удары по фактически неподвижному противнику, причем его полное единовременное уничтожение, тем более — задача по занятию блокпостов, не ставилась. Небольшие группы проводили интенсивный обстрел позиции федеральных войск, причем особенно успешно отрабатывали свою роль снайперы, потом быстро отходили, но новая группа — уже с другого направления, начинала обстрел снова. Это не давало нашим бойцам никакой передышки. Причем реагировать на постоянно меняющееся направление ударов противники было очень затруднительно.

Очень сильно сказывалось плохое знание местности. В этом отношении боевики располагали еще одним несомненным преимуществом…

То, что блокпост неплохо простреливается с вышестоящих зданий, Юра понял в первую же секунду после того, как оказался вне блиндажа. Пуля выбила фонтанчик серой пыли из бетонной плиты, которыми был вымощен почти весь внутренний двор.

— Осторожно, снайпер! — успел крикнуть Юра, и изо всех сил, на которые он был способен, рванул к «шишигам», стоявшим в укрытии. Впрочем, ощущение было такое, словно он бежал во сне — наверное, каждому знакомо это ощущение. Когда, кажется, рвешься изо всех сил, но ноги, словно парализованные, делают какие-то вялые движения, и ты практически не трогаешься с места.

Да, он правильно решил, что расчеты выводить из укрытия нельзя. Как можно под таким снайперским обстрелом наводить минометы и вести стрельбу? Самое обидное, что он заранее знал, что попадет именно в такую безнадежную ситуацию, если начнется настоящий бой. Но еще обиднее, что и сделать ничего было нельзя. На блокпосту просто не было таких мест для размещения миномета, где и стрелять из него можно было бы достаточно эффективно, и расчеты были бы хорошо укрыты от огня противника.

Попов оглянулся, и на долю секунды испытал облегчение. Он увидел, как Логвиненко исчезает в дверях их командирского блиндажа. «Он успел», — проскочила мысль. — «Значит, свяжется по рации с нашими, вызовет подмогу… Надо просто постараться избежать потерь».

Юра включил рацию, которая была подсоединена к автомобильному аккумулятору, и выключена, разумеется, ради экономии заряда. Он вышел на частоту, но не комбата, подозревая, что та сейчас и без того переполнена, а начальника артиллерии бригады, который вроде бы должен был координировать деятельность минометной и артиллерийской батарей, но пока, за ненадобностью этого, не координировал ничего. Тем не менее, вращался он непосредственно около комбата, и всегда был в курсе всего происходящего.

— Товарищ майор! — закричал Попов, когда назвал свой позывной, и услышал отзыв. — Что происходит? Тут нас так молотят, будто город штурмуют!

— Да его и штурмуют, лейтенант! — последовал неожиданный ответ. — Это штурм, Юра. Весь город, кажется, атакован. Со всех сторон. По нам тут самим молотят — мама не горюй!

Это было потрясающе. Это шокировало и сбивало с толку. Как вообще могло произойти такое?! Эти духи, которых скоро как два года гоняли по всей Чечне туда и обратно, которые, казалось, окопались в своих горах и лесах, и были способны только на засады и набеги… Вдруг они все собрались в огромном количестве, непонятно откуда взявшимся, и перешли в наступление? И сразу решили вернуть себе обратно свою столицу? Да как это было вообще возможно? Ведь даже захвати они ее, тут можно было перепахать все снизу доверху авиацией и тяжелой артиллерией! Просто окружить город и бить по нему, пока никого живого не останется!

Это было, по Юриному мнению, бессмысленное военное решение, но вот оно — осуществлялось прямо на его глазах, И все это надо было как-то пережить!…

Ротный командир Логвиненко, вполне оправдывая свое хохляцкое происхождение, был запасливым и расчетливым начальником и хозяином своего подразделения. Помимо того, что он собирал в свою роту, откуда только мог, лишние боеприпасы, что сейчас оказалось особенно актуально, он сумел еще обеспечить каждый свой взвод отдельным АГС. Расположенные на трех направлениях, они, когда личный состав немного оправился от шока, своим огнем заставили нападавших отступить.

Юра заметил, что стрельба прекратилась.

Нет, конечно, пальба в городе не только не унималась, но становилась все сильнее и сильнее. Огонь утих только у них на блокпосту. Догадываясь, что это, вполне возможно, совсем временное явление, Юра выскочил из кабины, крутыми зигзагами добежал до блиндажа своих минометчиков, нырнул туда, отправил водителя «шишиги» на рацию, личный состав — к минометам, приказав им укрыться кто как сможет, но быть готовым в любой момент к открытию огня, а сам метнулся в блиндаж к Логвиненко.

Ротный сразу встретил его несправедливым упреком:

— Вы чего молчите, а? Обосрались все, да?

— Да чего ты? — обиделся Юра и, надувшись от несправедливости обвинения, сам начал кричать.

— Ты видишь, где мои минометы стоят? Да куда бы я бойцов послал — под снайпера? Твои хоть укрыты, а мои — как на ладони!

— А чего ты их так поставил?… Да и какое, к черту, мои укрыты. У меня уже двое убитых, и трое раненых! Обезболивающих нет! Орут как резаные… Панику наводят на остальных.

— А где я минометы мог здесь поставить? Это же вэвэшный блокпост! Тут под подносы никто позиций не оборудовал. Поставил, куда смог! Так моих бы вообще всех перебили сразу. И меня с ними!

Оба покраснели и запыхтели.

— Да я уже отправил их к минометам, — уже гораздо тише, примирительно сказал Попов. — Как только по нам снова начнут стрелять, пару — тройку мин, думаю, успеем кинуть в нужном направлении… Но хреново нам будет!… Лучше скажи, что там у наших? Когда помощь? Я на начарта выходил — он сам ни хрена не знает.

Неожиданно красный Логвиненко прямо на глазах у лейтенанта начал бледнеть.

— Слушай, Юра, — выразительно, но тихо сказал он. — У меня нюх на такие вещи, поверь. Мы попали в охренительную жопу! Нам, по крайней мере, в ближайшее время, никто не поможет. У наших там у самих проблем выше крыши. Танк их выходил к нам, и на мине подорвался. Так они не смогли экипаж вытащить, прикинь. Обложили их…

Логвиненко не сумел закончить фразы — по блокпосту снова начали стрелять.

На этот раз ситуация не выглядела так катастрофично, как ранним утром. Обстрел шел со стороны производственного здания, с крыши. Блокпост поливали из пулемета, и сделали пару выстрелов из «мухи».

Попов, чувствуя в груди и животе страшную пустоту, пробежал до минометов, поднял пинками наводчиков и заряжающих. По счастливому стечению обстоятельств, оба миномета были нацелены как раз в нужную сторону. Они успели закинуть по мине, когда по расположению «подносов» ударил снайпер. Пуля попала в ствол миномета, и со страшным визгом рикошетировала. Второго выстрела никто дожидаться не стал. Бойцы бросились врассыпную. Юра просто упал на бетон, и в два движения уполз за плиту.

От отдачи минометы должны были бы подпрыгнуть, но бетонные плиты, на которых они стояли, оказались не очень прочными, и они попросту треснули, отчего минометные плиты несколько ушли вовнутрь рассыпавшегося бетона. Лейтенант механически отметил это, но думал он, конечно, в этот момент совсем не об этом, а о том, как бы сжаться так, чтобы превратиться в маленькую точку.

Одна мина не долетела до цели, ударилась о переднюю стену строения. А вот вторая ударила по ребру крыши. Стрельба со стороны противника прекратилась — может быть, выстрел был удачный, может, боевики предпочли за лучшее отступить, чтобы зайти с другого направления.

— К минометам! — закричал Попов. Так как огонь прекратился, бойцы его батареи быстро вернулись на свои места. Все были целы и невредимы, (не считая, конечно, этого подонка Николаева). Юра со злостью снова вспомнил о нем — может, из тех патронов, что он отдал за водку, сейчас по ним и стреляли. А этот козел лежал в блиндаже, и особой опасности быть убитым не подвергался.

Пользуясь временным, как лейтенант не сомневался, затишьем, он перестроил расположение минометов. Один миномет он развернул в одну сторону, а второй — в противоположную.

— С какой стороны будут стрелять, тот миномет и отвечает. Понятно?

Попов решил, что терять время на перемещение минометов нельзя. Пусть лучше один из них стреляет сразу, чем, страшно рискуя, под огнем разворачивать оба.

Хороший, наверное, был план, только кончился плохо.

Пару обстрелов так удалось быстро погасить. Каждый миномет успевал выпустить по три — четыре мины. Неизвестно, попадали они куда-нибудь, или летели в белый свет, как в копеечку, понять было довольно трудно. Но раз после минометных разрывов противник прекращал обстрел блока, значит, что-то в этой тактике было.

Был в ней только один изъян, зато серьезный и непреодолимый. Поменять позицию своих минометов Попов не мог, он по-прежнему был как на ладони для тех, кто мог видеть его из прилегающих высотных зданий.

Если бы… Если бы вокруг блокпоста было чистое поле… Тогда взять его было бы крайне затруднительно. Корректировщик впереди, укрытые от прямого огня расчеты, возможность спокойно наводить, исправлять прицелы… А так…

А так духи быстро вычислили, как им избавиться от артиллерии на этом блоке. Произошло это к вечеру, когда Юра уже даже сам начал потихоньку верить, что, может быть, сегодня все обойдется, а ночью они с Логвиненко что-нибудь придумают. Ротного страшно бесило отсутствие у него БМП. Он жаловался лейтенанту, что без техники чувствует себя словно без ног. Словно он заперт в клетке, из которой нельзя убежать, даже если захочешь.

Солнце начала потихоньку клониться к закату, как со стороны промзоны снова по блоку заработали два духовских пулемета. Уже даже как-то привычно рота ответила из АГС, а миномет плюнул двумя минами.

Но тут же, неожиданно, огонь был открыт со стороны многоэтажного дома. С блока заработал другой АГС, и включился второй миномет.

И вот тут с третьего здания духи массированно выпустили несколько гранат из РПГ. Попов в этот момент находился у блиндажа Логвиненко. Он снова пытался выйти по рации на начальника артиллерии.

Это, видимо, его и спасло. Часть гранат ушла в сторону от минометов, но одна разорвалась в непосредственной близости, а другая — прямо у миномета.

Результат был ужасен. И хотя мины, лежавшие у «подносов», к счастью, не сдетонировали, хватило и того, что было.

Миномет завалился на бок, а личный состав разметало по сторонам. Расчет второго миномета бросился к спасительному блиндажу, но один человек не успел. Он попал под снайперский выстрел, и рухнул на половине пути.

Духи обстреливали блокпост еще пару десятков минут. Но теперь видимых целей для них не было. Боевики попытались подобраться поближе, но были встречены пулеметным огнем, и отошли.

На землю опустились сумерки. Стрельба снова прекратилась.

Воспользовавшись этим, Юра, и несколько человек из пехоты подобрались к опрокинутому миномету. Все три бойца, которые составляли его расчет, были мертвы.

— Может и к лучшему, — тихо сказал сам себе Попов, — нам все равно нечем лечить. Мучились бы, орали. А помочь нельзя. Уж лучше так.

Попов осмотрел упавший миномет. Прицел разбился, двунога-лафет согнулась — в общем, стрелять из него было не то, чтобы вообще нельзя, но практически нереально.

— Так, три человека, и миномет. Что же будет дальше?

Странное дело, но Юра почему-то не чувствовал никакого ужаса от того, что произошло. То ли все человеческие чувства у него отключились, то ли он начал уже потихоньку сходить с ума, то ли, сам не зная того, был настолько мужественен, что относился к войне, как к работе. А смерть воспринимал как неизбежный профессиональный риск.

Лейтенант сходил в блиндаж за своими живыми бойцами, и вызвал их к уцелевшему миномету. Вышли Толтинов, Воробьев, Рагулин и Соловьев — второй из друзей — «алкоголиков».

— Братцы! — сказал Попов. — Война еще не закончилась. Или мы тут все отобьемся, или нас тут всех убьют. Другого варианта нет… Как там, кстати, Николаев?

— Живой, — ответил Воробьев. — Сидит в углу, матом ругается.

— Надо его в пехоту отправить, — задумчиво сказал лейтенант. — Нечего ему там прохлаждаться. Надо родине послужить.

В этот момент подошел Логвиненко.

— Надо посоветоваться, — сказал он. — Отойдем в сторонку.

Ситуация была еще хуже, чем представлялось Юре. Как выяснилось, в первый день рота выпустила по противнику половину своего боезапаса. Ротный несколько раз выходил на Мязина, но тот, в конце — концов, прямо ответил ему, что у них у самих очень жарко, стрельба по ним практически не прекращается, потери растут, вырваться из расположения они не могут, потому что дорога оказалась заминированной, а разминировать ее под таким обстрелом нереально. И так уже потеряли танк и две БМП. Причем из экипажей спасти удалось далеко не всех. Так что на скорую помощь рассчитывать нечего.

Тем более что здесь, типа, у них, еще не самая задница, по сравнению с тем, что творится в центре города.

— В общем, — сказал Логвиненко. — Придется отстреливаться потише. Иначе нас надолго не хватит. А потом, если что — будем прорываться к своим. Других вариантов не вижу.

— У меня еще полно мин, — ответил Попов. — Только вот миномет уцелел только один. И я даже не знаю, что делать. Опять ставить его на старое место я не буду — я и так уже троих потерял. Это просто самоубийство.

— Знаешь что, — задумчиво проговорил ротный. — А давай-ка ты его поставишь вон к той стене. Там типа укрытия получается спереди и сзади. И пусть твои периодически по мине пускают по крыше вот этого комплекса. Тогда там точно никто на нас не полезет, а я оттуда своих переброшу на другие участки, а?

Юра моментально оценил полезность предложения, и тут же согласился. Воробьев и компания перетащили миномет в указанное место, собрали туда все мины, которые оставались еще на старой позиции, и принесли два ящика из машины.

Попов сам настроил полупрямой наводкой миномет, и опробовал прицел. Мина перелетела крышу и разорвалась где-то там сзади. Понадобилось еще две мины, чтобы крыша оказалась точно пристрелянной.

— Вот на этих установках прицела и работайте, — веско предупредил расчет лейтенант. — Сами ничего не переустанавливайте! Никакой самодеятельности! По одной мине каждые полчаса.

Юра знал, что из-за постоянно меняющихся метеоусловий мины все равно будут падать в разных местах. Но это было даже и хорошо. Угадать, куда она упадет в следующий раз, было почти невозможно.

Трупы снесли в один из блиндажей. Раненых перенесли в другой. Логвиненко выделил двух легкораненых солдат, чтобы они смотрели за ними. Николаева Попов лично отвел на позиции, и добавил:

— Вот теперь сам посидишь под пулями, которые ты духам продал!

Сержант молчал, сцепив зубы. Встретили его пехотинцы угрюмо. Его проступок, на который они еще вчера бы не обратили никакого внимания, (а предоставься такая возможность, смотри, и сами бы сделали также), сегодня выглядел в их глазах уже как настоящее преступление. Николаев попросил их дать ему закурить, но никто даже и головы не повернул.

Минут через десять блокпост снова обстреляли. Но как-то не особо активно. Рота огрызнулась, явно экономя патроны, и духи куда-то отошли.

— Мы им пока не мешаем, — сказал Логвиненко Попову, — так, побеспокоят, и отойдут. Жаль, что мы тут сидим, как в клетке. И ничего не знаем… Наступление всегда лучше обороны. Ждать и догонять — хуже нет. Бездействие разлагает, а от постоянного напряжения может крышу сорвать… И очень хочется жрать…

Да, вдобавок ко всему, есть было нечего вообще. Сухпай добили еще вчера — никто же не рассчитывал на такое страшное развитие событий. По идее, сегодня уже должны были подвезти и горячую пищу, и свежую воду. Но теперь рассчитывать ни на то, ни на другое было невозможно.

Ладно, жратва. Без пищи человек может жить месяц, так что несколько дней продержаться можно. Но вот вода… Особенно доставалось раненым. Пить им хотелось постоянно, но командиры приказали «санитарам» экономить. И вообще, предупредили всех, чтобы воду экономили, потому что взять ее негде. У личного состава началось недоумение — это как? Почему? А где помощь?

Пришлось ротному и командиру батареи собрать в одном из блиндажей что-то вроде собрания, (раньше бы такое собрание наверняка назвали комсомольским).

— В общем, — прямо рубанул ротный, — у нас тут полная жопа! Помощи не будет. Пока. Там идут тяжелые бои, прорваться к нам не могут. Мы отсюда уйти тоже без техники не можем. Перебьют по дороге всех, как куропаток. Патроны надо беречь, воду беречь, жратвы не будет. Сколько дней придется сидеть в осаде, неизвестно.

— А курить? — кто-то робко спросил из притихшей солдатской массы, которую, казалось, откровение Логвиненко придавило как бетонной плитой.

— Что, курить? — переспросил ротный. — Нечего у меня курить для вас. Одна хорошая новость — заодно и курить бросите.

Никто не засмеялся. Лица были серые, унылые.

— Хватит дохнуть! — крикнул Логвиненко. — Будем сражаться, и отобьемся. Нам в атаку не ходить. Отсидимся. Только патроны экономьте — а то придется прикладами отбиваться. Все, давайте по местам. А то что-то давно никто в нас не стрелял!

Попов отправился вместе со своими бойцами, которые все, кроме Толтинова, были на собрании.

— Товарищ лейтенант, — неожиданно унылым голосом спросил обычно задорный Воробьев. — Это что происходит? Мы все погибнем?

Попов первоначально хотел ответить что-то в казарменно-бодром стиле, с юмором, перемешанном с сарказмом, но сразу в голову ничего не пришло, а потом пропало желание так грубо и пошло отвечать.

Юра ответил честно:

— Я не знаю. Если повезет, выкрутимся. Надо просто стараться делать то, что ты должен… Главное, в плен не попасть. У вас гранаты есть?

— Да, — закивали головами бойцы.

— Пользоваться умеете?

— Да, умеем.

— Вот для себя и оставьте, на всякий случай.

Но потом, увидев, как Рагулин совсем повесил голову, лейтенант решил все-таки его подбодрить:

— Но я думаю, до этого не дойдет. Должны к нам на выручку прийти. Мы же на связи все время с нашими. Они про нас помнят. Просто сейчас у них не получается добраться до нас… Но они обязательно доберутся!

Юра сказал это, и даже сам поверил в то, что сказал — настолько он был убедителен.

Следующие два дня прошли как один. Особого напора со стороны дудаевцев не было. В покое они, правда, не оставляли — постоянно обстреливали с разных сторон. Несколько минут интенсивной стрельбы — из снайперских винтовок, пулеметов, гранатометов, а потом противник уходил. Но через некоторое, не особо продолжительное время, появлялась новая группа.

Однако, стоит сказать, что с той стороны, где у блокпоста работал миномет, обстрелы почти прекратились.

— Жаль, что его по периметру нельзя таскать, — со вздохом сказал Логвиненко.

— И то скажи спасибо, что хоть с одной стороны перестали тревожить, — вяло ответил Попов. Буйствующий адреналин первого дня ушел из-за огромной усталости, и начало накатывать какое-то равнодушие. Хотя, точнее сказать, это было отупение. Надо было выспаться… Но спать почему-то было страшно. В голове у Юры страшной занозой сидела мысль, что если он сейчас уснет, то не проснется уже никогда. Спать хотелось страшно, а заснуть он не мог.

Однако, в общем-то, это было не самое ужасное. Гораздо хуже складывалась текущая ситуация.

Роте пока сильно везло, что на их блок не обращали особого внимания, так как он особой оперативной ценности не представлял. Если бы на роту еще раз навалились как следует, патронов у бойцов хватило бы максимум на несколько часов напряженного боя.

Логвиненко и так бегал по позициям, и со страшным лицом требовал у измученных бойцов экономить патроны, пугая их всеми мыслимыми и немыслимыми карами, земными и небесными. Особенно трясся ротный над гранатами для АГС.

Еды не было давно, но это было пока терпимо. Личный состав гораздо больше страдал от отсутствия курева. Но и это было настоящей ерундой по сравнению с тем, что закончилась вода. Несколько раненых уже умерло. Логвиненко и Попов заставляли себя заходить в блиндаж к раненым, но там, с их появлением, сразу начинались слезы и жалобы. А ни утешить, ни помочь чем-то своим бойцам офицеры не могли. Им было страшно стыдно и горько. И одно это чувство уже заставляло их бежать подальше от этого страшного блиндажа.

Было и еще одно горе. Трупы начали сильно пахнуть, и некоторое время мутило всех живых, кто находился на блокпосту. Потом чувство обоняния притупилось, и на запах просто перестали обращать внимания.

— Человек такая скотина, что ко всему привыкает, — философски заметил Воробьев.

Как показалось Попову, эта троица, постоянно занятая боевой работой, в хорошо укрытом от огня месте, на удивление приноровилась к текущей ситуации. Они почти успокоились и даже изредка шутили.

— Боезапас израсходован на две трети! — доложил Толтинов, и шмыгнул носом. Лицо у него было черное, в полосах, только зубы белели, да сверкали белки глаз. — Тут еще есть полтора десятка мин, но в них основных зарядов нет. Жалко, если просто так пропадут.

— Где я их возьму, рожу, что ли? — хмуро и недружелюбно ответил лейтенант. Не сдержался. Сказал, и сразу подумал, что зря сказал. Не стоило срывать собственное зло на бойцах.

— Ладно, — уже гораздо мягче сказал Юра. — Все нормально. Посмотрим. Подумаем… Иди на свое место.

Толтинов пожал плечами, развернулся, и ушел. Было видно, что он слегка обиделся…

Логвиненко уже в который раз просил по рации помощи у комбата. Юра зашел в тот момент, когда ротный получил новое, самое свежее сообщение.

— Мы не можем к вам пробиться! — орал Мязин. — У нас и второй танк подбили! И потери большие. У нас нет сил дойти до вас сейчас! Просто нет. Держитесь! Нам обещали резервы! Как только подойдут к нам — будем пробиваться к вам.

Мязин слегка лукавил. Пробиться, если бы на то было огромное желание, было можно. Но проблема была как раз с желанием.

Ситуация у его батальона до критической точки еще не дошла. Несмотря на существенные потери и в технике, и в личном составе — это была правда. Противник не наступал на этом участке города. Его отряды имели явно только одну цель — удерживать батальон на месте. Для этого позиции части постоянно обстреливались. А окружающая местность активно минировалась.

Тем не менее, если бы собрать все силы в кулак, и пойти на прорыв — то, наверное, прорыв был бы совершен. Другой вопрос — какой ценой? Сколько техники и бойцов пришлось бы погубить в этом броске?

Но и это было не еще все. Дело в том, что и батальон выполнял свою задачу. Ему было предписано блокировать эту часть города, не подпуская к нему резервы и боезапас для боевиков. Причем длина этого блокируемого участка для и без того не большого батальона, оставшегося к тому же без целой роты, была весьма приличной. Видимо, расчет составили без учета того, что часть батальона находилась на блокпосту. Еще бы — ведь находиться там вторая рота должна была только одни сутки…

Батальон, который должен был прикрывать часть окраины города от остальной Чечни, очень быстро сам оказался заблокирован, и превратился в некое подобие сосиски, окруженной тестом. Это произошло, как только боевики добрались до прикрываемой части города изнутри. Теперь батальон обстреливался с двух сторон — и с фронта, и с тыла.

В общем, как прекрасно понимал комбат, прорыв сил батальона к заблокированному и явно гибнущему блокпосту был практически равнозначен оставлению и сдаче позиции, на которой части было приказано находиться.

Это означало срыв выполнения боевой задачи.

Мязин не мог этого сделать. Привычка повиноваться вышестоящему командованию была вбита в него еще в юности, и он ей никогда не изменял. Да, конечно, были такие командиры, с налетом — более или менее сильно выраженным — партизанщины. Они бы, наверное, бросили все, и пошли на выручку своих. Были такие командиры… Но Мязин к таким не относился. Все, что он мог сделать — это просить держаться, и врать. Врать, чтобы поддерживать надежду. Ведь человек без надежды — уже наполовину труп…

— Какие, на хрен, резервы! — сказал Логвиненко, снимая наушники. — Слушай, Юра — они к нам не придут. Задницей чую!

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — горько сказал Попов. — Что делать будем?

Они посидели, помолчали. Снаружи снова начался обстрел. Блокпост вяло огрызался. Как боеприпасы не экономили, они явно подходили к концу.

— Знаешь, что, — медленно и задумчиво, сверкая красными воспаленными глазами, произнес ротный. — Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе… Нам надо самим идти на прорыв!

— Ты с ума сошел! — воскликнул Юра.

Почему-то в этот момент у него в голове возник образ бойца, выпрыгивающего из окопа с мосинкой наперевес, и устремляющегося на пулеметный огонь. Этим бойцом был он сам, следовал сильный удар в грудь, и темнота…

— Нет, не сошел, — твердо сказал Логвиненко. — У нас нет другого выхода. Просто нет… Все! Критическая точка.

Ротный встал со стула и заходил из угла в угол. Он то ли рассуждал вслух, то ли пытался убедить Попова в своей правоте, то ли убеждал самого себя. А может быть и то, и другое, и третье.

— Когда у нас закончатся патроны, чехи просто подойдут, и закидают нас гранатами. Просто тупо перебьют. И справиться с нами им будет не так уж и трудно, потому что мы уже давно не только не жрем, но даже и не пьем. Нечего! Пока у нас бойцы еще не валятся трупами от жажды, нужно использовать оставшиеся силы.

— За нами наверняка следят, — вяло возразил Юра. — Сидит где-нибудь возле выбитого окна в многоэтажке дух с рацией, и обо всем сообщает своим, что тут у нас происходит. И когда мы пойдем на прорыв, нас уже будут ждать.

— Пойдем ночью!

— А у него ПНВ!

— То ли есть, то ли нет! Чего гадать? Это не причина. Все равно при прорыве ночью у нас намного больше шансов… Откроем ворота, и рванем в направлении нашего батальона. Кто-то да дойдет. Иначе все погибнут.

— А раненых куда мы денем? У нас лежачих троих, и обессиленных еще человека четыре.

— Есть носилки, есть плащ-палатки. Бросать их, конечно, нельзя. Это бесчеловечно…

— И с такой обузой куда мы добежим?

Логвиненко покрылся красными пятнами, которые было хорошо видно даже сквозь его грязное, закопченное лицо.

— Мы рискнем, — сказал он, — а там будет видно. Все равно без воды и мед помощи они все скоро умрут.

— Так может их того…

Попов и Логвиненко посмотрели друг другу в глаза. Они оба понимали, о чем идет речь, но договорить вслух то, о чем подумал командир минометки, он не смог. Пока слово не было сказано, существовал путь назад.

— Мы попробуем, — упрямо сказал ротный. — А там да поможет нам Бог!

Юра поскреб черными ногтями свою жесткую курчавую бороду.

— А может, на моих «шишигах»?

Логвиненко посмотрел на лейтенанта как на больного.

— Ага, — саркастически сказал он, — точно! Тогда о нашем прорыве будут знать все желающие. Шум двигателей, свет фар — отличная мишень даже ночью. И путь — до первой мины… Делать для своих бойцов гроб на колесиках я не хочу… Брось машины здесь. Они точно никуда не пройдут.

Юра сглотнул, но промолчал, и кивком головы согласился с доводами ротного. Он задумался, можно ли забрать с собой миномет… Потом представил себе Воробьева со стволом за спиной, Толтинова с плитой, Рагулина с двуноголафетом… Проще было сразу пристрелить бедолаг.

— Что будешь с минометом делать? — словно подслушав его мысли, спросил Логвиненко.

— Выведу из строя, — меланхолично ответил ему лейтенант. — И все брошу. И машины, и минометы…

— Главное, чтобы личный состав вышел живым, — возразил на невысказанный упрек ротный. — Оружия в стране много. На третью мировую запасали. Не дошло, правда, до войны-то… А вот с людьми полный амбец! Воевать стало некому. Кто откупился, кто откосил, кто просто сбежал… Остались рабочие и крестьяне в строю. Красная Армия в натуральном выражении! Самая настоящая!

Стрельба снаружи стихла.

— Ладно, когда пойдем? — спросил Юра.

Логвиненко остановился, сел на стул, опустил бессильно руки вдоль тела, глубоко вздохнул.

— Да сегодня и надо, — сказал ротный. — Через несколько часов стемнеет. Когда станет совсем темно, соберем бойцов перед воротами, заберем раненых, и тихо — тихо выйдем наружу. Ну а там, как получится. Если нас обнаружат и начнут стрелять, то пойдем в атаку.

Юра помолчал. Внезапно этот обстреливаемый со всех сторон, провонявший кровью и трупным запахом, весь в гари и пороховом дыму, блокпост показался ему уютным, почти как родной дом. И покидать его казалось очень — очень страшно. Но, как и Логвиненко, Попов не видел иного выхода.

— Ну, сегодня, так сегодня, — сказал он, поднимаясь, — пойду бойцам скажу.

Ротный сделал протестующий жест.

— Не надо, — сказал он. — Ничего не говори! Подожди. Скажем прямо перед прорывом. Чтобы не успели испугаться. А потом им пугаться будет некогда… Пусть пока побудут в блаженном неведении…

За час до того времени, когда Логвиненко запланировал бросок, Попов пробрался к своим минометчикам.

— Товарищ лейтенант, — обратился к нему Воробьев, — мин осталось еще на сутки максимум. Что дальше будем делать?

— Ничего, — пробурчал Юра. — Снимайте прицел, давайте, а я пока тут кое-что вытащу ценное.

— Это зачем? — изумился Толтинов, и раскрыл рот.

Лейтенант посчитал, что нет смысла в излишней секретности:

— Мы скоро отсюда уходим.

Бойцы вздрогнули и повеселели.

— К нам придет помощь?! Когда, сегодня?

Рагулин пробормотал нечто нечленораздельное, но Попов расслышал что-то вроде «Слава Богу, дождались».

— Нет, — резко оборвал восторги лейтенант. — К нам никто не придет. Мы на хрен никому не нужны! Мы сейчас испортим миномет, а потом подойдем к воротам, и все вместе пойдем на прорыв… Как у вас с боеприпасами?

Никто не ответил. Вся троица пребывала в шоке. Видимо, резкий переход от эйфории к ужасу сказался на них не самым лучшим образом.

— Как у вас с боеприпасами? — уже громче переспросил Попов.

И снова никто не ответил. Воробьев сидел с остекленевшим лицом. Потом черты его исказились, и он почти крикнул:

— Я не пойду! Я не хочу лежать в блиндаже, как остальные!

Юра дотянулся со своего места, и влепил ему пощечину.

— Все пойдут, идиот! Все! У нас нет другого выхода. Иначе ты просто тупо умрешь. А так у нас есть шанс. Будем прорываться к своим. Понял? К остальным нашим.

Личный состав был растерян, расстроен и сильно напуган. «Вот, блин, пристроились!» — зло подумал Попов. — «Здесь место самое тихое на блоке получается. Просидели в укрытии, мины покидали, и думали, что так до конца и будет. Не фига!».

— Толтинов! Понесешь прицел. Держи.

— А что с собой брать? — встрял очнувшийся Рагулин. Дуропляс как-то всегда быстрее отходил от шока. Дуропляс и есть дуропляс.

— Ничего. Боеприпасы — все что есть. Остальное — не нужно. Машины мы тоже бросаем. Налегке бежать легче.

В этот момент послышалось цоканье сапожных подков. На огневую позицию свалился растрепанный, весь какой-то потный, почему-то запыхавшийся солдат из пехоты.

— Товарищ лейтенант! Там ротный! В общем, все к воротам. Очень тихо.

— Идем, — ответил Попов. — Уже выходим.

Он похлопал Воробьева по спине:

— Ну что, братья — славяне? Все, пора! Поднимайтесь, и за мной.

В душе лейтенанта нарастали страх и возбуждение. В голодном животе что-то заурчало, а давно пересохшее горло саднило.

— Прорвемся — воды напьемся, — добавил он.

— Да, ради этого стоит, — искренне ответил Толтинов. — Мне вода постоянно снится. Я думал, с ума скоро сойду. Да и жрать хочется — мочи нет.

— Ага, сейчас пулю в живот всадят, — мрачно пробурчал Воробьев, — и нажрешься, и напьешься. Ага.

— Заткнитесь! — обозлился лейтенант. — Вперед!

У ворот собрались все, кто остался. Целый и невредимые, раненые, которые могли передвигаться сами, несколько человек лежали на плащ-палатках.

Логвиненко громким шепотом давал последние указания бойцам.

— Сейчас как можно тише выходим, на перекрестке — налево. И там прямо. Если что случится, если кто отстанет, окажется один, или еще что — помните, направление — строго прямо. На север. Прорывайтесь туда.

Ротный отвернулся, приказал двум бойцам тихо открыть ворота. Тихо не получилось — железо заскрипело так, что лично Попову показалось оглушительным грохотом.

— Пошли! — скомандовал Логвиненко, и махнул рукой, словно запуская в космос ракету.

— Пошли! — скомандовал Юра своим подчиненным.

Личный состав потянулся через ворота, потом быстрым шагом колонна обогнула блок пост возле дальнего угла, и вышла на проходящую мимо дорогу. Пока никто не стрелял.

Было очень темно, хотя на северо-востоке небо освещало багровое зарево, в Грозном что-то горело. И не было тишины — в городе непрерывно звучали очереди из автоматического оружия, и один за другим грохотали разрывы. Этот шум, как надеялись Попов и Логвиненко, мог, хотя бы частично, скрыть звук передвижения большой массы людей.

Сердце у лейтенанта колотилось так, что казалось, вот — вот выскочит. Это был страх. Это был страх ожидания чего-то ужасного. И это было еще ужаснее, чем сам этот предстоящий возможный ужас.

— Уж скорее бы что-то началось! — прошептал сам себе Попов. Он не верил, что им вот так легко и непринужденно удастся выполнить задуманное.

И не ошибся.

Когда головная часть колонны поравнялась с близлежащим оврагом, оттуда по ней ударили из пулеметов.

Пулеметы били из нескольких одноэтажных полуразрушенных зданий, которые ранее никто с блокпоста не видел, так как они были закрыты многоэтажкой.

Соблюдать маскировку теперь стало бесполезно. Рота начала отвечать огнем. Юра и сам, припав на колено, дал несколько длинных очередей в ту сторону, откуда по ним велся огонь.

Судя по крикам и стонам, в кого-то явно попали. Но в кого, что и как — ничего в темноте разобрать было невозможно. Бойцы разбегались в разные стороны. Строй нарушился, все перемешалось. Это была настоящая паника.

— В овраг! В укрытие! — Логвиненко заорал так, что перекрыл на секунду все.

Овраг был справа, Попов, не мешкая, устремился туда. Внезапно он споткнулся обо что-то торчащее из земли, перелетел через голову, и, попав на самый край оврага, покатился вниз. Его падение остановил куст. Слева и справа раздались взрывы.

— Мины! — истошно закричал кто-то.

«Вот черт! Какие продуманные сволочи! На мины нас погнали!». Теперь Попов просто боялся пошевелиться — ему казалось, что стоит только ему сделать какое-нибудь неосторожное движение, и его разнесет в клочья.

В овраге захлопали разрывы. Но это были не мины. Это стреляли из подствольников.

Из оврага заработал АГС. «Это наш», — с радостью отметил Юра. Но АГС вскоре замолчал. «Наверное, гранаты закончились. Их и было то…». (Так оно, кстати, и было).

«Нас тут всех перебьют, если останемся на месте», — билась в голове мысль. — «Надо вперед. Даже если мины. Может быть, мне повезет. Может быть, я не наступлю. Или еще что. Но только вперед!… Очень хочется жить!».

Как не готовь себя к смерти, как не уговаривай и не убеждай себя — все мысли вылетают мгновенно, когда опасность гибели становится во весь рост. Если есть хоть малейший шанс — разум и сердце заставляют им воспользоваться.

Юра заставил себя встать, и двинуться вдоль ската. На дно оврага он решил не спускаться ни в коем случае — он решил, что там было самое удобное место для минирования, и именно там полно мин.

Он был не один, кто-то двигался вслед за ним. Юра оглянулся.

— Не спускайтесь на дно! — крикнул он. — Там наверняка мины. Двигайтесь за мной.

Спиной он почувствовал, что его услышали и поняли. Попов наткнулся на чье-то тело. Лейтенант склонился к шее, проверил пульс… Труп.

Юра перешагнул через него, и пошел дальше. Впереди тоже кто-то двигался. Споткнулся, выругался матом, и по голосу Попов с неким удивленным удовлетворением понял, что это Рагулин.

«Жив еще, дуроплясина!».

Над головой просвистели пули. Лейтенант бросился на землю. Впереди и позади него кто-то продолжал стрелять. Попов повернул голову, и бросил взгляд назад. Там еще были люди. Два человека тянули плащ-палатку. Судя по стонам, там лежал кто-то раненый.

— Эй, бойцы, — не удержался от вопроса Юра. — Вы его что — от самого блока тянете?

— Да, — ответил один из бойцов. Близкий разрыв на доли секунды осветил его лицо. Это был один из четырех казахов, входивших в роту Логвиненко.

— Это брат мой, — сказал солдат. — Если что, я его на себе один понесу. Я брата не брошу.

— Молодец, — хрипло подбодрил его лейтенант. — Верю. Только не спускайтесь на дно оврага. Там, наверное, духи мин поналожили.

— Куда нам дальше? — внезапно спросил казах. — Сколько еще идти осталось?

— Откуда я могу знать? Надо идти по оврагу, пока он не закончится. А там будет видно…

К звукам перестрелки, которая не замолкала ни на секунду, казалось, все уже привыкли. Но тут где-то значительно дальше по ходу движения начался настоящий огненный шквал.

Вся группка, стихийно сформировавшаяся возле лейтенанта, одновременно, словно по команде, повернула туда головы. Потом бойцы уставились на командира. Даже в темноте он ощущал их вопрошающие взгляды.

— Наши на засаду нарвались, — прошептал казах.

— Или наши кнам на помощь идут, — сказал Рагулин. — Лучше пусть так!… Товарищ лейтенант! Куда?

Попов сам был в смятении. А действительно — куда? Если наши идут — то однозначно, вперед! А если это духи… Тогда даже на месте, здесь, оставаться опасно. Зачистят они этот овражек… И ведь сейчас надо решать что-то! Некогда ждать и думать!

Но также внезапно, как и начался, шквал огня стих, и снова началась «тихая» перестрелка. Потом — разрывы гранат. Сразу, много. И вот…

И вот стрельба, как будто, началась приближаться. Это было последней каплей.

— Так, — скомандовал Попов. — Сейчас переходим на ту сторону оврага, поднимаемся, и вперед. Сейчас темно. Нас не должны увидеть, по идее. Будем уходить от города. Где-нибудь заляжем подальше отсюда. А потом — утром, разберемся. С раненым мы вообще далеко не убежим.

Рагулин, который одним ухом тщательно прислушивался к приближающимся автоматным очередям, внезапно резко развернулся, и с испугом сказал Попову:

— А там, кажется, «Аллаху Акбар» кричат…

— Все, — приглушенно крикнул лейтенант. — Вперед, пошли!

Вся группа оказалась на ногах, вперед пошли казах и его товарищ, неся раненного в плащ-палатке, они спустились на самое дно оврага, казах зацепился за что-то ногой, упал, и тут раздался взрыв…

Земля встала вертикально, и понеслась на лейтенанта со страшной скоростью. Он вытянул руки, чтобы оттолкнуть ее от себя, но это ему не помогло…








Часть 3






Сайдулаев.


Ахмеду Сайдулаеву, прямо скажем, не повезло. «Трудно быть чеченцем». Ахмеду было, наверное, особенно трудно, потому что чеченцем он был только наполовину. И родился он не в Чечне, а в Казахстане.

Его отец Руслан женился на местной, на казашке. Родители, сначала, разумеется, не хотели этого брака. Но когда увидели невесту… Препятствовать не стали. Уж очень была красивая девушка. Совсем отец потерял голову, и добился своего.

Правда, потом, когда безумная страсть утихла, начались трения. По чеченским обычаям баловать ребенка, тем более мальчика, было нельзя. Но это по чеченским. А мама не хотела обращать на это никакого внимания. И ее первенец Ахмед, когда отец этого не видел, получал от матери почти все, что хотел. А уж когда внук оказывался у своих бабушки и дедушки с казахской стороны… Отца это злило.

Он всегда говорил, что его сыну нужны не колыбельные о мишках, цветочках и коровках. Будущему мужчине нужны колыбельные о героях, о мужестве, о верности долгу.

«Ну, о чем ты?» — мягко возражала мать, — «ну какая верность долгу? Он же еще такой маленький».

Отец щурил свои глаза, скрипел зубами, но сдерживался, и только уходил, громко хлопая дверью. Мать вздыхала.

Но больше всего почему-то четырехлетнему Ахмеду запомнился из этого периода детства случай, который произошел с ним в детском саду.

Он сцепился из-за какой-то деревянной палки с русским мальчиком. До этого момента они дружили, но вот игрушка оказалась одна, и поделить ее они не смогли. Ахмеду удалось вырвать палку, и в горячке борьбы, кипящий от злости, он ударил соперника этой самой палкой по голове. Мальчик заревел, и убежал от него.

От удара хотя и осталась царапина, но уже через десять минут русский мальчик перестал плакать, и играл в углу в куклы с девочками.

А вот молодая воспитательница — Жасмин — решила, что Ахмед должен обязательно извиниться. Вообще-то, такие стычки в группе между детьми были часто — мгновенно вспыхивали, и также быстро затухали. И обычно виновник извинялся, после чего инцидент считался исчерпанным, и скоро забывался.

Так что, по мнению воспитательницы, ничего необычного в ее желании не было.

Однако Ахмед извиняться отказался наотрез.

Жасмин это и расстроило, и рассердило, и тут она сделала небольшую ошибку. Она поставила мальчика в угол, и сказала ему, что он не выйдет из этого угла до тех пор, пока не извинится.

Ахмед простоял в углу до самого вечера. Воспитательница была поражена, смущена и, вообще, чувствовала себя не в своей тарелке. Ей уже и самой бы хотелось все это замять, но она полагала, (возможно, что и ложно), что, пойдя упрямому ребенку на уступки, она потеряет перед детьми свой авторитет, и те быстро «сядут ей на голову».

Вечером в детский сад пришел отец, и, разобравшись в ситуации, страшно наорал на Жасмин. Он кричал, что настоящий вайнах никогда не будет извиняться в такой ситуации, что он лучше умрет, чем сделает это, даже если и не прав. Что у него растет сын — наследник его рода, а не какая-то там тряпка. Что она — женщина — ничего не понимает, и что только русские способны доверить воспитание мужчины женщине. И что пусть сами расхлебывают такое воспитание, а его сын будет настоящим горцем.

Жасмин плакала. Очень горько плакала, не стесняясь уже не детей, ни пришедших взрослых. Никто ничего не сказал, но, уходя, держась за руку отца, Ахмед оглянулся. В глазах некоторых взрослых людей, которые смотрели в спину его отцу, он уловил неизвестное ему, но очень не хорошее чувство.

Позже он не раз встречал это чувство в глазах других людей. Это была ненависть.

В конце семидесятых семья вернулась в Чечню. Странно, но на исторической родине Ахмед стал ощущать себя еще более чужим, чем в Казахстане. Поселились они в небольшом городке к юго-западу от Грозного, там, где жила, как выяснилось, многочисленная отцовская родня.

Правда, обрадовались приезду не все. Кое-кто ясно давал понять, что женитьба отца на казашке — это не самое удачное его решение. И хотя мать вела себя тише воды и ниже травы, это нисколько не сказывалось на отношении к ней. Часть раздражения и недовольства перепадала и мальчику.

И все же, были те, кто относился к Ахмеду хорошо. Это был один из двоюродных дедов отца, который вообще уважал казахов, а потому ничего не имел против и жены — казашки. Это были также некоторые из бабушек мальчика и его теток.

На улице же за Ахмедом почти мгновенно закрепилась кличка Казах. Иногда его били.

Когда он пожаловался на это отцу, тот закричал на него, и предупредил, чтобы он давал сдачи, а жаловаться не смел. И если он еще раз посмеет прийти и пожаловаться, то получит наказание еще и от него.

С тех пор мальчик оставалось только терпеть, и, при возможности, давать сдачи. Чем старше он становился, тем меньше было желающих с ним связываться. Частые уличные драки в конце концов перешли из количества в качество. Ахмед не занимался ни одним из боевых искусств, зато он приобрел бесценный опыт реальной схватки. И действовал не в соответствии с правилами или инструкциями, а так, как ему подсказывала ситуация — то есть наиболее просто и максимально эффективно.

Тем не менее, и кличка Казах осталась, и друзей у него особенно не было. Компенсируя одиночество, Ахмед, неожиданно, наверное, даже для самого себя, пристрастился к чтению. Особенно — к исторической литературе. В конце — концов, историей он заболел.

Однажды, отец принес сыну, ничего не объясняя, дореволюционное издание «Истории кавказских войн». Мальчик открыл книгу… Несмотря на дореволюционный русский шрифт, все было хорошо читаемо, и Ахмед залпом прочитал довольно увесистый том. Надо ли объяснять, на чьей стороне были симпатии Ахмеда при чтении этой истории?

Конечно же, он представлял себя храбрым, бесстрашным и хитрым вождем горцев, появляющимся в самых неожиданных местах, наносящим беспощадные удары по врагу, и также стремительно исчезающим в горах.

Он прочитал «Хаджи-Мурата» Толстого, и книга ему не понравилась. Ему показалось, что Толстой изобразил горцев подлыми, вероломными, людьми без чести. «Это не так!» — сказал он сам себе. — «Военная хитрость — да, но подлость? Нет».

В школе Ахмед учился хорошо. Может быть, даже еще и потому, что был он как-то на отшибе от остальных. Отношения с одноклассниками были ровные, приятельские, но вот друзей приобрести Ахмед так и не сумел.

Постепенно, ближе к концу десятого класса, Сайдулаев пришел к твердому выводу, что делать здесь нечего, и нужно уезжать учиться в другой город — вообще, подальше от Чечни.

После некоторого размышления, советов с отцом и матерью, Ахмед решился поступать в педагогический институт в Волгограде. Там у отца жили очень дальние родственники, но для чеченцев и дальняя родня — тоже родня. Потому, как минимум, Ахмед мог рассчитывать на кров и гостеприимство. А дальше — смотря по обстоятельствам.

Мужчина, чеченец, поступающий на истфак пединститута, причем неплохо подготовленный, поступил в институт без проблем. Когда он вернулся домой, поделиться радостью от удачи, отец строго — настрого предупредил его.

— В этом педе масса молодых женщин, причем большинству понятия скромности и чести неведомы. Учти это, и будь осторожен. Не наделай детей раньше времени. И еще — главное. Помни, что жениться ты можешь только на чеченке. Я так сказал. Все.

Честно говоря, Ахмед именно об этом как-то еще и не думал. А после поучений отца задумался.

Впрочем, на первом курсе ему было не до этого. Учиться пришлось много, материала для изучения давали массу, а времени на развлечения особо и не оставалось. Тем более что его сразу сделали комсоргом группы, и комсомольская работа, в том числе и бумажная, отнимала и то небольшое время, которое еще можно было бы потратить на себя.

Год прошел, как будто его и не было, и после первого курса Ахмед Сайдулаев загремел в армию. И отправился на Дальний Восток, в далекий Хабаровский край.

Вот здесь Ахмед по-настоящему ощутил силу и притягательность землячества. Никакой дедовщины с самого первого дня службы он не переживал. Просто вошел одним из винтиков в сложный и большой организм чеченского землячества, и растворился в нем. Вместе они были силой. Вместе дрались — один за всех, и все за одного, вместе выпивали, вместе ходили в самоволки, гоняли всех остальных, наводили свои порядки… Все вместе. Каждый по отдельности был слаб, а вместе они складывались как пазлы — и уже не сломаешь, не согнешь. Получается строгая, красивая картина, где каждому кусочку есть свое почетное место. И не надо особо думать — есть те, кто подумает. И не надо совестью терзаться — раз все решили, что нужно делать именно так, значит, оно и правильно.

— Я - чеченец! — мог гордо заявить о себе Ахмед. И уже лейтенанты предпочтут не связываться. Знают, обидишь одного солдата — чеченца, это не одного его обидишь, это всех чеченцев в части обидишь.

И вот после двух не самых тяжелых лет службы, Ахмед пришел к твердому убеждению, что чеченцы в этом государстве могут добиться всего, чего захотят. Потому что они едины, а в единстве — сила!

И вез Ахмед с собой замечательный дембельский альбом. А больше всего его веселило, что сделали ему этот альбом его же сослуживцы — погодки. Только украинцы. Вместо того чтобы себе такие альбомы делать, они ему все трое делали. Он заставил. Просто сказал им, что надо сделать — никто и не пикнул.

В институт Ахмед вернулся в прекрасном приподнятом настроении, и с радостью убедился, что учиться ему нравится. И, вообще, нравилось — все. И город, и погода, и молоденькие однокурсницы, и даже преподаватели. Впереди была вся жизнь — полная радости, развлечений и удач.

Потом яркость жизни куда-то пропала, затянула рутина… Но, в общем, к этому моменту Ахмед успел втянуться в изучение крайне интересовавшей его темы — истории вайнахов.

Источников, конечно, было не так уж и много, в основном о том, какую прекрасную жизнь народам Кавказа, в том числе и чеченцам, принес марксизм-ленинизм, но вот о дореволюционном угнетении кавказцев царизмом литературы хватало. Сайдулаев читал, читал и читал, и кое-что научился читать, как говорится, «между строк».

И чем больше он впитывал в себя информации, чем больше размышлял над ней, сопоставлял ее с тем, что слышал ранее от стариков в самой Чечне, тем большее недоумение его охватывало.

«Как?» — задавал он себе вопрос. — «Как могли мои предки подчиниться этой грубой, тупой, и безмозглой силе? От Чингисхана отбились, а здесь сдались? Пошли на поклон?… Ну да ладно, пусть пришлось пойти на это, чтобы сохранить народ. Но зачем подчинялись потом? Как могли воевать за российскую империю? И за Советский Союз многие воевали. А ведь он отплатил нам черной неблагодарностью! Отправил на гибель зимой в казахстанские степи! Но ведь не вымерли мы! Выдержали. Кто, как не чеченцы, мог такое выдержать? Никто».

«Как только у русских начиналась смута, мы всегда стремились к свободе. Потому что дух у народа другой — свободный. Ни как у этих. Они и крепостное право сколько веков терпели. Что о таких хорошего скажешь»?

Мало — помалу, помалкивая, конечно, но Ахмед постепенно разуверился и в советской власти, и в коммунизме.

«Что большевики принесли нам? Освободили от помещиков и капиталистов, как пишут в учебниках? Принесли культуру? Так этих лиц у нас в народе и не было никогда, и феодалов даже не было. Никогда не было. Все были свободны, все равноправны… А культуре это им надо было бы учиться у нас, а не наоборот».

Проживая в общежитии, основными обитателями которого были девушки, Ахмед очень быстро стал их презирать. За распущенность, за неразборчивость, за нескромность. «Только на чеченке нужно жениться!» — вспоминалось отцовское предостережение. «Ты был прав, папа», — думал Ахмед.

Доступностью многих соседок по общежитию он и сам пользовался достаточно активно. Но к каждой новой девице, которую ему удавалось развести на секс, он начинал относиться как к тряпке.

«Как ты будешь в глаза своему мужу смотреть?» — однажды не выдержал он, и спросил у очередной подруги, постель которой покидал под утро. Блаженная улыбка сползла с ее лица, оно стало злым и некрасивым. «Твое какое дело?!» — злобно прошипела подруга. — «Получил удовольствие? Вот и иди себе!.. И вообще, не приходи ко мне больше, раз такой правильный». «Ха-ха», — рассмеялся Ахмед. — «Напугала. Подстилка! Ты мне уже надоела. Я других найду себе».

Потом сама же эта девчонка еще бегала за ним, просила прощения… И ничего, кроме презрения, не вызывала.

Правда, и к идее своего земляка Исы, который поставил себе целью переспать со всеми студентками, обитающими в общаге, Ахмед отнесся отрицательно. Он сказал земляку, что хотя доступных здесь очень много, тем не менее, не все такие. А принуждать кого-то насильно — чревато. Иса возразил ему, что таких крепостей он здесь еще вообще не встречал. Просто на все нужно время и деньги. На кого-то — больше времени, на кого-то — больше денег… Но все, в принципе, решаемо…

Была и еще одна причина, по которой Ахмед стал относиться с презрением к титульной нации СССР. Это — пьянство. Пьянство и оскотинение. Он и вообразить себе не мог, как это — напиться водки так, чтобы ругаться матом при женщинах и детях, поднимать голос и руку на родителей… Потом, слишком часто встречая такое поведение своих русских знакомых, он сделал вполне логичный вывод, что допуская такое отношение по отношению к себе со стороны мужчин, русские женщины, старики и дети лучшего отношения и не заслуживают. А сделав такой вывод — и сам стал относиться к ним соответственно.

Чувство собственного национального превосходства подогревалось тем, что пьяного чеченца действительно увидеть было невозможно.

Главным принципом жизни его народа был страх — «Что скажут люди»? И если люди сочтут, что ты поступил недостойно, ты не только на себя навлечешь беду. Нет! На всю свою семью. На родителей — которые с позором уйдут в могилу, и никто не скажет о них доброго слова. На сестру, которую уже никто не захочет взять замуж, на брата — которому придется отстаивать честь семьи за проступки, которые он сам и не совершал.

Теперь-то Ахмед понимал отца, который запретил своему сыну извиняться за тот глупый случай в детском саду. Чеченец не может извиняться, потому что он не может быть неправым. Если чеченец не прав — значит, он совершил ошибку. И что тогда «скажут люди»?

Русские же могли совершать ошибки, глупости, подлости, предательства постоянно, хоть по сто раз на дню. А потом раскаяться, облобызаться, а то и вовсе — «замять для ясности». А потом — на следующий же день — снова совершать ошибки, глупости, подлости и предательства. И так — по кругу. Причем они не видели в этом ничего серьезного!

Смертельные оскорбления, которые в Чечне могли бы стать предметом кровной войны на долгие поколения вперед, срывались с уст русских быстрее, чем они, видимо, успевали подумать. Но при этом никто из них не предавал этим словам большого, серьезного значения. Так, мелкая вспышка. Вспылили, повздорили, разошлись. А если все это происходило в пьяном угаре, то могли на утро вообще не вспомнить, чего наговорили друг другу вчера. А если кто-то из посторонних свидетелей начинал напоминать каждому, кто именно и что говорил, то отказывались категорически верить в то, что это именно они так сказали.

Вот за эту невыносимую, ненормальную для гордого и правильного человека, легкость бытия, Ахмед русских уже не только презирал, но и почти ненавидел…

Ахмед пожелал Исе удачи, но сам был занят другим. Учеба подходила к концу, и нужно было как-то устраивать свое будущее. Меньше всего Сайдулаеву хотелось возвращаться к себе домой работать учителем. Чтобы избежать этого, в голову приходила только одна хорошая идея — поступить в аспирантуру.

И вот здесь у Ахмеда впервые в его поступательном движении наверх ничего не вышло.

На кафедре истории было три места для поступления аспирантов.

Одно место было железно забронировано за сыном самого ректора — высоким, тощим, нескладным и очкастым субъектом, который, кроме истории и ковыряния в архивах, действительно, больше ничего в этой реальной жизни не смыслил.

Второе место, как стало известно еще заранее, где-то за полгода до точки решения вопроса, было «отдано» племяннице одного из деканов института.

В общем-то, на эти места Ахмед и не претендовал. Ведь оставалась третья, «свободная» вакансия, и кроме кандидатуры Сулейманова, если говорить честно, никого на это место лучше и не было. Институт Ахмед закончил со вторым результатом курса, и если учесть, что первого результата добился именно сын — очкарик ректора, то других соперников у Ахмеда просто не было.

Но вот ведь какая незадача! Был у декана факультета, как говорится, один старый полковой товарищ. А был этот товарищ, надо сказать, настолько близким, что отказать ему декан практически ни в чем не мог. И у товарища возникла небольшая проблема. Прямо скажем, пустяковая. Нужно было дочку, заканчивающую институт, пристроить в аспирантуру. Ну не идти же ей, в самом деле, в школу детей учить! Ну, какой из нее учитель? «Сами подумайте»!

Декан такой просьбой был поставлен, так скажем, в сложное положение. С одной стороны, как отказать такому человеку. Тем более что дочку его он прекрасно знал, можно сказать с младенчества. И, чего греха таить, если бы не он, то, конечно, и в пединститут ей никогда бы поступить не удалось. Не в пример самому другу, дочка у него получилась не ахти — вздорная, взбаломошная, и не очень умная. Хотя добрая. И что же теперь с ней делать? Ну, не пристрелить же ее? Надо и ей где-то на кого-то учиться.

В общем, помог декан другу с поступлением чада, и где-то в душе уже как-то считал, что он сделал все, что мог, и просить у него большего было бы через чур. Однако за пять прошедших лет друг оказал декану еще пару сложно оценимых услуг, и как-то уже и нельзя было сказать, что декан ему ничего не должен.

И декан понимал, что друг, конечно, не преминет напомнить ему об этом.

Вот потому декан и был поставлен в сложное положение.

В общем, конкурс в аспирантуру Ахмед проиграл. Когда он узнал результат, и, главное, узнал, «благодаря» кому и почему все это получилось, его бешенству не было предела. Это была та самая Ленка, которую он назвал «подстилкой», которая потом бегала за ним, и просила прощения! Та самая дрянь! Шлюха!

Она!… Как она могла обойти его в конкурсе?! У нее же ни знаний, ни ума, ничего! С тройки на четверки, из одной постели в другую!

Ахмед бесился, но что сделать, не знал. Одно время ему казалось, что единственным выходом для избежания позора будет убийство декана. Он уже почти собрался пойти, и зарезать его… Но потом передумал, и решил, что он того не стоит.

«Мы пойдем другим путем!» — повторил он себе слова Ленина. — «Ничего. ОНИ еще обо мне услышат»!

Ахмед вернулся в Чечню, туда, где жили родители, и устроился в школу простым учителем истории — для начала.

Молодой, образованный, предприимчивый — он пришелся в школе как нельзя кстати. И, к чести Ахмеда надо сказать, работал он над созданием своего положительного имиджа просто не покладая рук. И в работе, и по комсомольской линии, и по поручениям районо — везде успевал, все делал добросовестно и аккуратно.

Прошло несколько лет, старый директор школы подошел к возрастному пределу, и через год его должны были с почетом проводить на пенсию.

«Задерживать старого директора никто не собирается», — шепнула Ахмеду его более чем хорошая знакомая по комсомольской работе Оксана. — «У нас в районо считают, что ты — прекрасная замена старику».

Директор школы, когда еще нет и тридцати лет. Ахмед подумал, что это неплохо. Это ступень. На которой он засиживаться тоже не собирается.

Правда, возникла еще одна неожиданная проблема. Родители начали настаивать на женитьбе. Отец безапелляционно заявил, что ему требуются внуки. Однако у Ахмеда была причина, по которой он никак не мог подобрать себе невесту. Он хотел жениться на Оксане.

Ахмед все прекрасно понимал: и что она русская, и что он точно не будет у нее первым мужчиной, и что требовать от нее соблюдения адатов, наверное, бесполезно. И что ей, для начала, нужно принять ислам.

Все было против его желания. Все! Однако сердце отказывалось понимать все доводы рассудка. Отказывалось, и все.

Ситуация становилась невыносимой. Оксана начала сама настаивать на том, что он должен на ней жениться. В конце — концов, он же видный человек! Не так уж мало людей в курсе их взаимоотношений. И «что скажут люди»!

— Мои родители будут против, — это все, что Ахмед смог сказать ей в свое оправдание.

— Это ты считаешь причиной?! — воскликнула она с обидой и слезами. Ее симпатичное лицо стало злым и некрасивым. — Тебе сколько лет?! Ты до сих пор будешь ходить за руку с родителями?!

Она прекрасно знала, что такие слова говорить чеченцу не следует. Для него это крайне оскорбительно. Но не могла удержаться. В эту минуту, под влиянием эмоций, она как раз таки и хотела оскорбить его как можно сильнее. В ней бушевали обида и злость на его нерешительность.

Ахмед вспыхнул как порох. Но прежде чем он успел открыть рот, чтобы ответить ей что-нибудь страшное, она сама нанесла предупредительный удар.

— Скажи своим родителям, что ты хочешь жениться на мне. Пусть они узнают об этом. Надеюсь, у тебя хватит на это духа?

Весь гнев Ахмеда сдулся, потому что он представил себе заранее этот очень тяжелый для него разговор.

— Хорошо, — ответил он. — Я завтра же поговорю с ними, и не буду откладывать. Если они дадут согласие, ты выйдешь за меня замуж?

Оксана покраснела:

— Не так я представляла себе предложение, которое ты мне сделаешь… Ну да ладно. Не важно. Конечно, я выйду за тебя замуж, если ты меня замуж позовешь!

Оксана ушла, а Ахмед остался думать о том, как ему объяснить все это своим родителям.

Объяснение вышло бурным. Правда, ругался в основном отец, мать его успокаивала, а Ахмед угрюмо настаивал на своем.

В конце — концов, мать привела наиболее весомый, по ее мнению, аргумент.

— Ты же женился на мне! И даже без особого одобрения родителей. Ведь не хотели же они? Не хотели? Помнишь?

Отец взвился:

— То было совсем не так! Ты — мусульманка! Он же на русской жениться хочет! На христианке! Это невозможно! Никак не возможно.

В этот момент Ахмеду показалось, что он нащупал узловую точку проблемы.

— А что, если она примет ислам? Тогда — согласитесь?

На мгновение все замерли. Мать осторожно присела на краешек дивана. Отец взялся рукой за нос, что означало у него высшую степень озадаченности. Напряжение, искрившееся в воздухе, внезапно улеглось.

Всем стало немного легче. Ахмед отдышался.

— Да, — сказал отец. — Если тебе удастся ее убедить сделать это, то я дам свое согласие.

В этот момент Ахмед решил, что все самое сложное осталось позади, и он, как на крыльях, помчался к любимой с этой новостью. Ему и в голову не могло прийти, что Оксана может отказаться от того, что потребовал от него отец.

Он просто ворвался в кабинет к любимой женщине, но там сидело несколько молодых девчонок — школьниц.

— Девочки, освободите-ка пока ненадолго кабинет, хорошо?

Оксана только открыла рот, но ничего сказать не успела. Понятливые чеченские девочки молча и быстро поднялись, и прошмыгнули за спиной мужчины к выходу, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Оксанка! Оксанка! — чувства переполняли Ахмеда.

— Что? Ну, что? Давай, говори скорее.

Оксана в душе была несколько покороблена бесцеремонностью жениха, но догадывалась, что он принес решающие новости, и быстро подавила это чувство.

— Все почти решено, осталась одна малость…

И Ахмед подробно описал весь разговор с родителями, и на чем они сошлись.

По мере того, как Оксана слушала своего жениха, лицо ее вытягивалось, улыбка исчезла с него, и хорошее настроение полностью улетучилось. Ахмед, закончив рассказ, взглянул на любимую женщину, и просто не узнал ее.

— Что снова не так? — обреченно спросил он. — Что снова не так!!?

Оксана пребывала в каком-то ступоре, механически перебирая в руках карандаш. Мысли ее находились в хаосе. Девушка тщетно пыталась найти для них какую-нибудь опору. Нужно было прийти в себя, где-то остановиться, и начать сплетать обрывки мыслей в стройную цепь.

Строго говоря, после слов Ахмеда «тебе нужно только принять ислам», в Оксаниной голове почему-то ярко высветился только один образ — женщины во всем черном и в парандже.

— Налей мне воды, — внезапно попросила Оксана своего жениха. И пока тот вставал, и наливал воду из графина в тонкий стеклянный стакан, клубок мыслей начал распутываться.

Во-первых, комсомольская работа. Принять ислам? Так ведь об этом быстро станет известно, и… И, не попрут ли ее из комсомола?… Да нет, из комсомола, наверное, не попрут, а вот в партию не примут. А может, и примут, но карьеру сделать не дадут… И, вообще, как это все будет выглядеть? Что за дикость?

Во-вторых, как бы то ни было, но она была крещена. Пусть полуподпольно, даже не в церкви, а в каком-то молельном доме, и в раннем детстве… И все же… И все же… Родители будут против. И пусть она уже давно взрослая, и слушать родителей уже не обязана. Но одно дело не слушать, а совсем другое — оскорбить.

А поменять веру, в которую крестили ее родители, это, как ни крути, настоящее оскорбление…

И что за чушь, в конце-то концов?! Они же советские люди! Почему, чтобы выйти замуж за любимого человека, она должна идти на столь серьезный, и, с ее точки зрения, идиотский и откровенно вредный для ее карьерного будущего шаг?

Она уже было открыла рот, чтобы озвучить свои мысли Ахмеду вслух, но тут ей в голову пришло другое, еще более неприятное соображение.

Если родня будущего мужа сразу начинает требовать от нее столь серьезных уступок с ее стороны, то что будет дальше? От нее начнут требовать соблюдения адатов? Оксана достаточно долго проживала в Чечне, чтобы знать, что это такое, и что ей светит в этом случае.

В это мгновение девушка абсолютно твердо для себя решила, что если она сейчас пойдет на поводу у Ахмеда, (пусть даже и очень любимого), то дальше они, (тут она объединила в одно целое жениха и его родителей), будут вытирать об нее ноги. Надо стоять на своем, чего бы это ни стоило. В конце — концов, у нее есть собственная гордость, и она не собирается воспринимать как одолжение разрешение родителей Ахмеда, (между прочим — директора школы!), выйти замуж за их сына.

— Вот что, — твердо сказала она. — Мне это все не нравится.

Видя, что Ахмед переменился в лице, Оксана торопливо начала приводить свои возражения. Упирала она на возможные проблемы в комсомольской работе, на то, что ее карьера накроется…

— Ты не будешь работать, если выйдешь за меня замуж, — сурово ответил Ахмед. — У тебя просто не будет на это времени.

— Почему? — поразилась девушка.

— Потому что у нас будет много детей, и у тебя просто не останется времени для работы. И потом я вполне в силах нас прокормить.

Перспектива оказаться в парандже на кухне, запертой в четырех стенах, видящей только своих детей и родственников мужа, становилась для Оксаны все реальнее. До сих пор они с Ахмедом как-то избегали этих разговоров. Он помалкивал, а ей почему-то такое и в голову не приходило.

— Какие глупости, — продолжал настаивать Ахмед. — Какая карьера, о чем ты? Если ты меня любишь, тебе не трудно выполнить требование моих родителей. Что для тебя такого сложного — принять ислам? Ну, сделай это для меня! И мы потом всегда будем вместе.

Оксана молчала. Говорить о своем втором личном аргументе «против» вслух ей почему-то не хотелось.

Ахмед не унимался, и начинал злиться.

— Если ты атеистка, то какая тебе разница — совершишь обряд, а думать можешь все, что угодно… А потом… А потом, может быть, ты и правда поверишь. Аллах велик!

Оксана неосторожно посмотрела Ахмеду в глаза, и тот внезапно что-то понял:

— Ты?… Ты веришь? Ты не атеистка?

— Ты крещеная, — утвердительно сказал он. — И тебя это останавливает?

В этот момент Оксана внезапно почувствовала, что она, вполне возможно, не так уж и любит Ахмеда. Она, видимо, любила не его, а тот его образ, который сложился у нее в голове. А этот образ был несколько далек от того реального мужчины, который сейчас стоял перед ней, лицо которого покрылось красными пятнами, который скрипел зубами, и в бешенстве ломал себе пальцы.

— Я даю тебе сутки на раздумья, — в конце — концов бросил Ахмед девушке, — потом жду от тебя ответа. И, я надеюсь, ты понимаешь, что уговаривать тебя я не собираюсь.

Он хотел еще что-то видимо сказать, но передумал, только скрипнул зубами, и вышел, так хлопнув дверью, что посыпалась штукатурка. Терпеливо сидевшие в приемной девочки только удивленно вскинули глаза, и тотчас же опустили их обратно.

Эту ночь оба провели без сна, в размышлениях, сомнениях и смятении. Ахмед переживал, как ему казалось, смертельную обиду, и не жалел самых неприятных и злых слов в адрес своей возлюбленной. Он-то считал, что она действительно его любит, а раз любит, то пойти на такой шаг, как переход в его веру, для нее никакого труда не составит. Она же повела себя неожиданно, воспротивилась, а это значит… это значит, что для нее есть вещи более важные, чем он, чем его любовь! А это уже почти равносильно предательству.

Ахмед метался по кровати, собрал в комок простыню, встал с постели, пошел на кухню, выпил воды, но ему совсем не полегчало. Более того, он представил себе, что ему придется объясняться с родителями… Представил себе лицо отца… В этот момент он ненавидел Оксану, и в то же самое время страшно боялся ее потерять. Как говорится, от любви до ненависти один шаг.

Оксана не металась от злости. Основным ее чувством было горькое разочарование и страх.

Ослепляющий свет любви немного померк, и тут ей удалось увидеть те черные пятна, которые раньше она просто не замечала. Он вовсе не советский человек, он иноверец! Для него, (ну пусть даже не для него, для его родителей, то есть для ее возможных свекра и свекрови), это важно. Почему она должна делать шаг, который ей не нравится, которому она противится внутренне? Это серьезно. Это очень серьезно! Сделай такой шаг, потом заставят сделать другой… Она не хочет быть обычной чеченской женой! Она, в конце — концов, русская. Ей нужна свобода, пусть даже после замужества. Она вовсе не собирается растворяться в своем муже, становится его тенью, и жить только его жизнью. Любовь — да. Конечно. Но не до такой же степени!

Что за домострой!

Правда, уже через пару часов ей захотелось сдаться. Оксана уже была готова пойти навстречу Ахмеду, сделать то, что он просит, выйти замуж, нарожать много детей, и посвятить всю свою жизнь им и мужу.

Потом она все-таки задремала. А потом ей приснился сон. Как будто бы она проснулась, а на постели у нее сидит какой-то человек. Но совсем не страшный человек, а наоборот — очень — очень добрый. И печальный.

— Здравствуй, Оксана! — сказал человек.

— Здравствуйте, — ответила она, не чувствуя, как ни удивительно, никакого стыда, хотя спала голая под простыней, а простыня с нее сползла. — А почему вы так печальны?

— Ты же хочешь оставить меня, — просто сказал человек. — Чему я должен радоваться?

Он еще немного молча посидел на краю кровати, потом тихо исчез. Просто исчез. Вот сидел — и вот уже нет его.

Потом в комнату вошел покойный крестный — дядя Степан.

— Что же ты сделать хочешь, а, девочка моя? — сурово сказал он. — Подумай хорошенько. Как я в глаза людям смотреть буду?

— Каким людям, дядя Степа? — пробормотала смущенная и испуганная Оксана. — Ты же умер давно!

— А ты думаешь, я один тут живу? — зло сказал крестный. — Нас тут много. И всем нам из-за тебя смотреть в глаза другим людям будет стыдно. Я же за тебя перед Богом поручился!

Он подошел ближе. Таким рассерженным и обиженным девушка никогда своего дядю при жизни не видела.

— Лучше бы тебя в купели утопили, — сказал он страшные слова, и плюнул на пол.

И тоже исчез.

Оксана открыла глаза. Светало. Сердце колотилось как бешенное. В тишине было слышно только мерное тиканье часов. Девушка подтянула на себя простыню, села на кровати, и плотно укуталась в материю.

— Дядя Степан, за что!? — вслух сказала она. — Я еще ничего не сделала.

Она посмотрела на себя в зеркало, криво усмехнулась своему изображению, и сказала вслух:

— Если любит, пусть женится на такой, какая я есть. Если нет — то лучше разбежаться сейчас…

Как ни старалась Оксана смягчить то, что она сказала Ахмеду при встрече на следующий день, как ни ласково смотрела на него, как ни пыталась нежными прикосновениями воздействовать на своего жениха, он воспринял ее отказ с гневом. Сбросил ее руку со своего колена, уклонился от поцелуя, и твердо сказал:

— Я два раза предложения не делаю.

Оксана закусила губу, и ничего не сказала, когда он уходил. Так все и закончилось…

Внешне ничем не выражая свою внутреннюю боль, Ахмед страдал страшно. Он понимал, что ему нужно заняться чем-то таким, что заняло бы его полностью. Но чем? Неужели работой? В последнее время он как-то потерял к ней интерес…

От душевных терзаний Ахмеда спасла политика. Ровно через три дня после всех этих трагических событий в Москве начался «странный» путч 19 августа 1991 года.

Когда Ахмед узнал об этих событиях, он тут же пришел к отцу и заявил:

— Ну, все, советская власть закончилась.

— Что ты говоришь?! — отец обомлел. — Тише, тише… Неизвестно, что теперь коммунисты выкинут.

— Ничего не выкинут, отец, — уверенно сказал сын. — Все, это конец. Они не удержатся, государство развалится, а у нас есть шанс стать свободными.

— Это как? — отец недоуменно развел руками.

— Очень просто. Чечня должна стать независимой. У нас есть все, чтобы жить своим умом и не подчиняться русским. У нас есть земля, у нас есть нефть, у нас есть крепкий, сильный и умный народ. Мы можем прожить сами, и будем жить лучше, чем живем сейчас… Да мы на одних доходах от нефти, если не отдавать их Москве, можем обеспечить каждому чеченцу безбедную жизнь!

— Да как мы отделимся от Москвы? Как они нас отпустят? Что — придешь, и скажешь — мы будем теперь жить сами, отвалите?

— Ну, почти так, — улыбнулся Ахмед, — скоро там, в Москве, будет не до нас. И этим нужно воспользоваться…

Вряд ли Ахмед мог представить пять лет назад, как он будет выглядеть к августу 96-го года. Он так и не женился. И не из-за той неприятной истории с Оксаной, которая, кстати, сразу же после их окончательного разрыва собрала вещи, очень быстро продала свой дом, и исчезла в неизвестном ему направлении, а просто потому, что у него не было на это времени. Именно он практически занялся установлением независимой чеченской власти у себя в районе. Обладая большими организаторскими способностями, ему в достаточно короткий срок удалось стать его и формальным, неформальным главой, сформировать дееспособные органы управления, а самое главное — создать неплохо вооруженный и достаточно дисциплинированный отряд, которым он сам и командовал.

Практическим обучением бойцов и организацией службы занимался его заместитель — бывший воин — «афганец», в Советской Армии дослужившийся до звания майора. Он сразу сумел пресечь наметившуюся было в отряде анархию, лично переговорив с самыми через чур самостоятельными бойцами. Несмотря на то, что люди они были горячие, он сумел найти для них нужные, и, видимо, довольно убедительные слова.

Тем не менее, командиром отряда был Ахмед. Бывший майор никаких личных амбиций, как быстро выяснилось, не испытывал.

— Я тоже хочу независимости, — просто сказал он Ахмеду. — Все мои предки мечтали об этом. Я должен сделать то, что они не смогли, но чего очень хотели.

— Мы обязательно этого добьемся! — искренне ответил ему Ахмед. — Сейчас, или никогда! Другого такого шанса больше может и не быть.

Майор согласно кивнул.

Отряд сражался в Грозном, ушел из города, потеряв половину бойцов, затем пришлось уйти из родного поселка, и почти полтора года провести в горных лесах. За это время Ахмед изменился не только внешне, но и внутренне. Он исхудал, потемнел, поседел, в глазах поселился нездоровый жестокий блеск.

Майор, с которым начиналось формирование отряда, погиб в Грозном. Отец тоже погиб, только не в Грозном, а в лесу — под бомбежкой федеральной авиации.

После смерти отца Ахмед окончательно очерствел. От прежнего директора школы в нем мало что осталось. Если и были у него в сердце какие-то кусочки доброты, то теперь найти их точно было бы невозможно, хоть с лупой ищи.

Однажды ему в руки попался парень, которого заподозрили в контактах с федералами. Прямых доказательств сотрудничества на тот момент не было. Но было много косвенных, и Ахмед посчитал, что этого достаточно.

— Дядя Ахмед, — сказал парень. — Вы же у меня в школе историю преподавали. Разве вы меня не помните?

Сайдулаев долго смотрел ему в лицо, и, действительно, вспомнил. То было в какой нереальной, ненастоящей жизни — история, школа, ученики… Какой-то сон. Ахмед смахнул с лица несуществующую паутину.

— Закопайте его, — ответил он, и сам проследил, чтобы все было сделано, как следует.

Парень до самого конца, не отрываясь, выворачивая голову, смотрел на Ахмеда. Ахмед в ответ смотрел на него, но даже мускул не дрогнул у него на лице.

Он и сейчас верил в свою победу. Вот только на вопрос, а что он будет делать потом, ответа у него не было. Да он и не задумывался над этим. Однажды он залпом прочитал «Унесенных ветров», и теперь иногда повторял сам для себя — «над этой проблемой я подумаю завтра».

Именно Сайдулаев оказался в августе 96-го года напротив того блокпоста, откуда Попов, Логвиненко и их бойцы пошли на прорыв.





Попов.


Когда Юра Попов вынырнул из бредовых видений, он сгоряча подумал, что это снова бред. Но потом почувствовал, что нет — это уже реальность. Болело тело. Когда отсутствовало сознание, боли не было. Теперь же Юра понимал, что ранен, что болен, но самое главное — жив.

Правда, почему находился он непонятно где: стены были земляные, пахло омерзительно, скудный свет едва пробивался откуда-то сверху. На землянку это похоже не было.

— Где я? — спросил он вслух, и сам вздрогнул от звука своего голоса.

Голос был слабый, дрожащий и жалкий. Ответа он не ожидал. Но ему ответили.

— Очнулись, наконец, молодой человек? Вы удивительно здоровы! Я думал, вы уже не выживите.

— Где я? — снова повторил Юра.

Голос с готовностью отозвался:

— Вы в земляной тюрьме. Кажется, если не ошибаюсь, это называется зиндан.

Как Юре не было плохо, но сейчас ему показалось, что черный потолок падает ему на голову:

— Я в плену?

Голос помолчал.

— Вы же в армии служили, и, судя, по внешнему виду, не рядовым? Я так понимаю, что вы действительно попали в плен, так как это база Ахмеда Сайдулаева. А он, осмелюсь заметить, командир боевиков.

Попову стало окончательно плохо. Его начало подташнивать, в животе образовалась слабость, в висках заломило.

— А вы кто? — нашел он в себе силы задать самый логичный в этой ситуации вопрос. — Что вы тут делаете?

— Я взят в рабство, — прозвучал ответ. Ни иронии, ни сарказма, ни даже горечи в этом ответе не было. Это была просто констатация факта. — Я не военный, поэтому в плен меня взять было нельзя. Но так как свободу я потерял, хотя не являюсь преступником, значит, получается, что я — раб.

— У вас речь культурная, — немного напряг голос Юра. — Вы вот даже матом не ругаетесь. Не всю же жизнь вы тут сидите? Кто вы были раньше?

Разговор был прерван. В яму обрушился поток света. Сверху сняли крышку. Видимо, охранник услышал голоса, и понял, что один из обитателей ямы очнулся.

— Эй, солдат, вставай! — закричал кто-то сверху с явно выраженным кавказским акцентом. — Вставай, а то хуже будет!

Юра попробовал подняться, но не смог. Ноги его совсем не слушались. Он присел, но голова закружилась, и лейтенант опять упал на землю.

— Я не могу, — ответил он. — Меня не держат ноги.

Охранник грязно выругался, но спустился в зиндан сам. Он рывком поднял Попова на ноги, и отпустил. Ноги у лейтенанта подломились, и он опять упал. В глазах у него потемнело, и Юра даже с каким-то облегчением посчитал, что сейчас лишиться сознания, и снова уйдет в блаженное забытье.

Но не тут-то было. Темнота в глазах начала рассеиваться, сознание прояснялось, вернулась боль.

Охранник опять выругался, снова поставил его на ноги, и снова Попов упал. Он получил болезненный удар ногой в бок, но затем охранник удалился.

— Я не думаю, что вас убьют, или будут калечить, — сказали из темного угла. — Они вас даже немного лечили, и, вообще, приглядывали. Мне кажется, что вас готовят для обмена.

Это утверждение вселило в лейтенанта немало бодрости. «Да, для обмена!» — подумал он. — «Почему бы и нет? Может быть, мне даже удастся выскочить из этого кошмара, и остаться живым? Было бы здорово!».

— Но не обольщайтесь, — снова сказали из угла. — Особо вами заниматься не будут. И иногда у них бывает плохое настроение.

Попов сразу понял настоящее значение этих слов. Ничего хорошего в них не было.

— Кто вы такой, в конце — концов? — снова спросил Юра. — И что вы делаете в яме?

— В яме я сижу в наказание, — ответил голос. — Я проштрафился — плохо выполнил свою работу, и мой хозяин не нашел ничего лучшего, чем немного меня проучить. Посидеть на хлебе и воде около собственного дерьма. Обычно такое наказание длится дня три. Потом хозяин успокаивается, и я снова выхожу наверх…

Тут удивительно красивая природа!

Причем тут красоты природы, Юра никак не мог взять в толк. У него начало складываться впечатление, что незнакомец, скрывающийся во тьме, слегка повредился умом.

Однако тот словно читал его мысли.

— Я не сумасшедший, — ответил он на незаданный вопрос, — хотя иногда мне хотелось бы сойти с ума. Просто я стараюсь радоваться хотя бы тому, чему я еще могу радоваться. А что мне остается, если это только скудная еда, вода, и красота местной природы. Все остальное — плохо.

— Вы мне не ответили, — настойчиво произнес Попов. — Кто вы, все-таки?

Незнакомец вздохнул, и, наконец, выполз из тьмы в более светлое место. Был он оборван и худ, лицо обрамляли длинные белые свалявшиеся волосы, к пупку тянулась такая же неухоженная и грязная борода, ногти на ногах и руках были черными, и скорее напоминали когти, но глаза… Глаза светились умом. Такие глаза Попову еще не встречались. Трудно было бы поверить, что такие глаза не могут принадлежать очень умному, и даже, бери выше, очень мудрому человеку.

— Когда-то давно, — сказал странный человек, — я преподавал в университете.

— Заметно, — улыбнулся горячими и растрескавшимися губами Попов. — Это и правда заметно.

Но в этот раз он опять не успел ничего узнать о своем сокамернике. Наверху снова отодвинули крышку, в зиндан спустились два абрека, подхватили Попова за руки и за ноги, и поволокли его наверх…





Сайдулаев.


Настроение у Ахмеда становилось все хуже и хуже. С юности у него бывали вспышки ярости, но такого, как сейчас… Сейчас он мог впасть в ярость от любого пустяка, и натворить таких дел… А потом долго думать, зачем же он все это сделал?

Настроение портилось, как это не покажется кому-то странным, от излишней образованности. Ахмед не читал Библию, но это, ставшее уже общим, выражение — «во многих знаниях есть многия печали» — было ему знакомо.

Вся ужасная правота этой печальной мудрости окончательно стала ему понятна именно сейчас.

Сайдулаев был неплохим историком… Да, весьма неплохим. И, как назло, в последнее время четко, как на экране компьютера, перед глазами мелькали страницы книг о всех победоносных революциях и национально-освободительных войнах. Ахмед накладывал все, что помнил, на сегодняшний день, и ужасался.

Он сидел за столом в чистой просторной комнате один, положив рядом с собой на стул автомат, подперев голову руками, и думал.

Победа была не за горами. Ему точно сообщил хорошо информированный человек, что в кремлевском болоте устали от войны, для них больше нет в этом никакого интереса, и вопрос фактического признания независимости Ичкерии и вывода федеральных войск состоится в скором будущем.

Вот она — Победа! Казалась невероятной всего полтора года назад. Но она одержана, и нужно думать о том, как жить дальше.

А дальше… Теперь начинается самое страшное, что бывает после такой победы — бывшие друзья и союзники начнут делить завоеванную власть. Никто не захочет быть вторым. А особенно среди чеченцев. Здесь вообще не может быть вторых, только первые! Никто не уступит.

Впервые, пожалуй, за всю свою жизнь Ахмед безо всякой гордости подумал об отличительных качествах чеченского народа. Они помогли победить. Но как теперь удержать победу?

Кто станет самым главным в стране? Как его выбрать? Пока у всех чеченцев был один общий враг — Россия, над этим вопросом задумываться было не нужно. Общий враг исчез — и все посмотрят друг на друга уже другими глазами.

Решится ли этот вопрос насилием? Командиры начнут меряться силой, пока, в конце — концов, не останется кто-то один? И сколько же людей придется положить в этой войне? И не придет ли потом сюда опять Россия? Наверняка придет. И тогда не будет единства в Ичкерии. Успеют чеченцы столько обид друг другу нанести, что не простят. И кто-то может к русским переметнутся, лишь бы своим кровникам насолить.

Может быть, провести демократические выборы? (Ахмед сам себе усмехнулся). Ага, точно! Ни один чеченец, (если он настоящий чеченец), не согласиться с тем, что он проиграл выборы. Не признает результатов, скажет — «Подтасовка!» — и все. Здравствуй, первый вариант.

И, похоже, это уже начинается.

На его законное место, в его родном городе уже метит какой-то посторонний! С какой стати? Откуда он взялся. Даже здесь не воевал! Говорят, в России выполнял важное задание. А проще сказать, с коммерсантов деньги тряс. И ведь еще неизвестно, сколько денег на правое дело пошло, а сколько он себе в кармане оставил? И почему он имеет право занять его место?! Место, которое он завоевал себе своей собственной кровью? И кровью его бойцов.

И уже самому Ахмеду было непонятно, что говорит в нем больше — боль за родину, или личная обида?

В дверь аккуратно постучал Муса, и сказал, что пленного офицера приволокли.

— Почему приволокли? — спросил Ахмед.

— Сам стоять на ногах не может.

— Хорошо, тащите. Прислоните к стене в углу.

Бойцы затащили грязного, обросшего, оборванного, дурно пахнущего человека непонятного возраста, и поставили его в угол. Тот еле держался на ногах, но упираясь руками в стену, стоял.

— Как зовут?

Пленный ответил.

— Из какой части, звание?

Пленный отвечал не торопясь, с трудом, но довольно обстоятельно. В общем-то, ничего секретного он и не говорил. Все, что можно было от него узнать, никакой ценности не представляло. Тем более, что и военная обстановка уже давно изменилась.

Но человек этот был нужен Ахмеду в качестве товара. Его можно было продать, или подарить, но самое главное — можно было обменять на кого-нибудь. Впрочем, это как раз было проблематичнее всего. Этого Ахмед не понимал. Федералы как-то не проявляли особой охоты обменивать своих пленных на чеченцев, если это, конечно, не была какая-то особая шишка. «Мелочь» они почему-то представляли собственной судьбе. Ничего, кроме дополнительного презрения к русским, эти обстоятельства у Ахмеда не вызывали.

— Что с ним делать? — спросил Муса по- чеченски. — Отправить на работу?

— Зачем? — недовольно ответил Ахмед. — Там он точно сдохнет, а мне не нужен мертвый русский офицер. Зачем я его тогда лечил? Опустите его пока в зиндан, пусть сидит там, а потом решим, что с ним делать.





Попов.


Его снова спустили в зиндан. Точнее, спустили наполовину, а потом бросили, отчего он очень больно ударился о дно, и даже, ненадолго, потерял сознание.

Оно вернулось, когда его начал трясти сосед по заключению.

— Очнитесь, молодой человек! Как с вами обошлись?

Юра нашел в себе силы улыбнуться:

— Вы знаете, меня даже не били. Странно, правда? Наверное, я им для чего-то нужен?

— Скорее всего, да. Вообще-то, здесь с пленными не церемонятся. Мне пришлось хоронить… Некоторых.

От этих слов у Попова по спине протекла струйка холодного пота. Он представил себе собственную смерть… И решил, что ему страшно хочется жить. Это чувство начинало заглушать все остальное по мере того, как он начал приходить в себя и полностью ощущать собственное тело.

Чтобы заглушить хотя бы на время тот ужас, который вползал ему в сердце, он обратился к тому единственному человеку, который был рядом с ним в эту минуту.

— Так вы, говорите, преподавали. А как же вы оказались здесь? Вас украли, да?

Старик отрицательно покачал головой:

— Нет, не украли. Просто… схватили. Но это произошло уже здесь — в Чечне.

— А как вы тут вообще оказались тогда?

— Ну, это долгая история. Впрочем, времени у нас, кажется, полно. И…

После этого старик замолчал, и надолго. Молчал и Юра. Ему некуда было торопиться. Он спокойно ждал продолжения, понимая, что, рано или поздно, молчание прервется.

— И, вполне возможно, вы вообще можете быть последним культурным человеком, которому я могу рассказать свою историю. Что-то типа исповеди…

В зиндане отчетливо пахло человеческим дерьмом. Испражняться приходилось прямо здесь рядом с собой. И в таком месте прозвучало слово «исповедь»?! Впрочем, Попов уже давно потерял возможность чему бы то ни было удивляться. Он только понимающе кивнул головой, и от этого движения опять слегка потемнело в глазах.

— Собственно говоря, меня раньше никто и не слушал. Моими собеседниками оказывались люди… как бы это сказать помягче… определенного типа ума… Грубо говоря, среди бомжей интеллектуалы попадаются не часто. Мне, например, не попались ни разу. Так что вы для меня, в определенной степени, находка.

— Только не смейтесь, — сказал он. — Я преподавал научный коммунизм.

Он замолчал. Видимо, ожидал от Попова какой-нибудь реакции. Юра пробормотал:

— Да ничего особенного. Бывает.

Честно говоря, все больше осознавая весь ужас своего положения, он слабо воспринимал душевные терзания собеседника. Ему, грубо говоря, было совсем не до этого.

— Да, бывает, — продолжал тот, и тон его, очевидно, автоматически, все больше и больше приобретал лекторскую интонацию. — Бывало, точнее говоря. Я преподавал научный коммунизм, и, самое главное, я верил в то, что преподавал. У меня была такая семья, что ничего удивительного, лживого и фальшивого я в этом не видел… Теперь звучит, конечно, смешно. Как можно научно обосновать миф, надежду, утопию? Я сейчас абсолютно точно вижу это — абсолютную утопию. Потому что человек слаб и греховен. Ну, единицы могут возвыситься. А так… А так большинство сначала думает о своей шкуре, а потом уже о других. Это абсолютно естественно, но об это коммунизм и разбился.

— Вы понимаете, о чем я говорю? — спохватился старик, обратившись к лейтенанту.

— Понимаю, — кивнул Юра. — Все ясно, по крайней мере. Но я научный коммунизм не изучал. Так что даже не знаю, что вам ответить, а уж тем более — возразить.

— А вот, молодой человек и не возражайте. Просто примите к сведению… Так вот, когда над коммунизмом стали смеяться все кому не лень, а мои студенты чуть ли не в лицо… Да что я сейчас вас обманываю! Прямо в лицо стали мне говорить, что я несу чепуху, я содрогнулся. И я стал сам сомневаться. И начал думать… Много думать. Но в голове была пустота.

Попов не перебивал его. Юру почему-то начала сотрясать дрожь. Он чувствовал жар. Но в душе стало немного легче — жар туманил голову, не давал сосредоточиться мыслям. Чувство ужаса и безысходности от этого несколько притуплялось. Юре захотелось спросить собеседника, как увязывается научный коммунизм с пребыванием в зиндане, но даже лишний раз открывать рот и производить какие-то звуки не хотелось.

— Я, наверное, слишком сильно задумался, потому что с работы я уволился. Я понял, что мне больше нечего делать в университете, и ушел. Но что мне делать дальше — я не знал. Я всю свою жизнь потратил на научный коммунизм… Строго говоря, я надломился душевно. Потерял стержень своей жизни. И как-то за всеми этими переживаниями упустил из виду семью.

— Да — да! — продолжил старик после небольшой серии грубого кашля. — Самая нормальная советская семья! Жена, дочь и сын. Может быть, я должен был меньше заниматься студентами, а больше внимания уделять им? Да, наверное, так оно и есть… Я сам виноват в том, что произошло… Времена настали такие, что достать себе нормальной еды и одежды без блата было невозможно. Я не работал, и вообще ничего не зарабатывал, и связей нужных в торговле не имел. Но когда я осознал это, заболела моя жена — Лидия. И заболела серьезно. У нее что-то случилось с желудочно-кишечным трактом. Что-то очень серьезное. Я не медик, я даже не запомнил названия этой болезни. Я только помню, что она очень мучилась от боли, а я даже ничем не мог ей помочь. В больнице мне сказали, что я должен достать такие-то и такие-то лекарства… А я не смог! Я не достал! Я не знал, как это сделать!

В голосе старика появилась боль, и Юра ощутил, как тот, заново переживая то, что рассказывает, глотает слезы.

«Этого еще не хватало», — вяло подумал Попов. — «Тут и так тошно, а еще этот… Только его рыданий мне не хватало!».

— И вот после этого я впал в ступор. Я целыми днями сидел в своей комнате и рассматривал фотографии. Просто рассматривал фотографии. А дети что-то давали мне есть. Я не спрашивал, откуда они берут деньги. Хотя должен был. Потом я внезапно очнулся. Но вернулся совсем не в тот мир, из которого временно ушел.

Союза уже не было. Все изменилось до неузнаваемости. Ценники в магазинах! Я пропустил так много времени, что не мог поверить, какие стали у нас ценники! Это был шок. И какие товары появились в магазинах. Эти так называемые «комиссионки». Никогда бы не подумал, что комиссионные магазины могут стать главными. Бред! Настоящий бред! Но — правда. И вот тогда у меня возник вопрос: а откуда берут деньги мои дети? Причем, как я понял, они могут позволить себе многое. Это меня насторожило. И я, хотя мне почему-то не хотелось этого делать, пересилил себя и задал им этот вопрос.

Разговор прервался. Сверху кто-то что-то прокричал. Послышался гогот, шаги, и снова стихло. Старик опасливо посмотрел наверх, и резко приглушил голос, снизив его почти до шепота.

— Я спросил их, откуда они берут деньги. И они оба… Поймите, оба! И сын, и дочь ответили мне, чтобы я не лез в их дела. Спасибо, что они вообще еще меня кормят. Сын был наиболее жесток. Он бросил мне упрек, что я ничего не сделал, чтобы спасти их мать! Что это я виноват в ее преждевременной смерти! Что я ничтожество! И что теперь они будут делать то, что считают нужным. И уже делают. Он сказал мне много жестокого и обидного. Но я обратил внимание на главное! Ведь никто из них так и не ответил мне, чем же они все-таки занимаются. Так продолжалось полгода. Они кормили меня, но со мной почти не общались. Я молчал, и не задавал лишних вопросов.

Старик замолчал, и молчал довольно громко. Где-то далеко послышалась короткая очередь.

— Что это может быть? — спросил Юра с внезапно вспыхнувшей надеждой.

— Такое здесь часто бывает, — пожав плечами, пробормотал бывший преподаватель. — Здесь же военный лагерь.

Как Юра не прислушивался, более ничего не было слышно.

— Продолжайте, — сказал он обессилено. — Что было дальше?

— Дальше?… Да, дальше. Дальше была зима. И этой зимой ко мне пришла милиция. С обыском. Что они искали, я так и не понял. Но мне рассказали, чем занимались мои дети. Я узнал то, чего мне не хотелось бы узнавать.

Старик вздохнул. Слова давались ему тяжело:

— Мой сын торговал своей собственной сестрой. Дорого брал. Они оба получили неплохое гуманитарное образование. Они знали языки. Поэтому Аня, как они все говорили, «работала» по иностранцам. Она была красивой — моя девочка. Она пользовалась спросом, а мой сын договаривался с бандитами, чтобы им позволяли «работать». И они неплохо зарабатывали. А я… А я жил на их деньги. А потом их взяли. И я остался совсем один. Вот тут я понял, как может быть страшно жить в собственной квартире. Здесь начали бродить привидения. Или, скорее всего, я просто начал сходить с ума. Куда мне было пойти? Я нашел только одно место, где можно было находиться спокойно. Это церковь. Я начал ходить церковь! Какая ирония судьбы! Я всю жизнь преподавал научный коммунизм, а потом стал ходить в церковь! И мне показалось там хорошо. И я стал верить!

Бывший преподаватель странно засмеялся.

— Как говорил один из соратников фюрера, самый лучший нацист получается из бывшего коммуниста. Ведь только они умеют по-настоящему верить.

— Кто-то из них же сказал, что католик не сможет никогда стать настоящим нацистом — ведь у него уже есть один фюрер, — сказал Юра.

Он где-то слышал что-то подобное, и не удержался, вставил свои «пять копеек» в чужой монолог.

Старик слегка запнулся:

— Вы совсем не так просты, как показалось мне вначале? Откуда такие познания?

— Я же еще и книги читал, — с легким раздражением ответил Юра. — Не только по полигонам бегал.

Собеседник немного помолчал, потом возобновил монолог с прерванного места. Хотя замечание он учел.

— Вы правы. Мы, бывшие коммунисты, умеем верить. Я, например, в коммунизм верил. Потом он исчез — испарился как дым. И в церкви я нашел ответы на те вопросы, на которые научный коммунизм мне их не давал.

— Ну, например?

Внезапно Попов ощутил, что глаза старика блеснули. До этого они были тусклые, вялые… «Отупевшие» были глаза. Но внезапно они вспыхнули таким огнем, что это было заметно даже в полумраке зиндана.

— Например? Например, я понял, что только вера в Бога делает человека по-настоящему свободным и лишает смерть того ужаса, который она несет для атеиста.

— Это как? — С этого момента лейтенант слушал очень внимательно, не пропуская ни слова. Тема была для него настолько острой, что почти каждое слово, произнесенное бывшим преподавателем, словно впивалось в мозг.

— Ну, вот, представьте. Вы рождаетесь, живете, учитесь, работаете, стремитесь к чему-то… А потом — смерть! И все — абсолютная пустота. Причем бесконечная. Бесконечное небытие. Разум человеческий не в состоянии вообразить две вещи — бесконечность и вечность. Весь опыт нашего разума восстает против этого. Ну, сами представьте — вы умерли, и вас больше не будет нигде и никогда. Вечно.

Юра представил. Он даже очень хорошо представил. И липкий пот страха снова потек по спине. Потому что сейчас, как он чувствовал, лично для него обсуждается не некий абстрактный отдаленный проект, а самая что ни на есть насущная «повестка дня».

— Это как сон. Как вечный сон. Уснул — и в темноту.

— Когда вы засыпаете, то точно знаете, или, на крайний случай, надеетесь, что проснетесь. А вот если бы вы абсолютно точно знали, что засыпаете навечно? Как бы вы себя тогда чувствовали?

— Ужасно чувствовал бы, — признался Юра. — Но что делать-то? Все мы смертны.

— Вот именно. Все. Для чего тогда жить? В чем смысл жизни? Для чего строить планы на будущее, если воспользоваться ими вы даже не сможете? К чему стремиться, если все равно абсолютно все пойдет прахом?

— Ну, так в детях, внуках человек сохраняется, — вспомнил Попов аргумент из курса философии, которую ему успели преподать ранее.

— Ага, оно самое, — неожиданно грубо хмыкнул собеседник. — Старый добрый аргумент, выработанный из-за абсолютного бессилия перед проблемой. Полная чушь!… Сколько длится жизнь человеческая? Ну, так, в среднем?

— Где-то лет семьдесят.

— Вот! Ну, плюс дети. Они будут помнить вас еще лет двадцать — тридцать после вашей смерти. Пока сами не умрут. Хорошо — еще внуки. Если немного повезет, то еще и правнуки. То, что вас будут помнить праправнуки — шансов на это практически ноль. Итого, при самом лучшем раскладе — это будет лет семьдесят или восемьдесят. Потом все. Если вы не совершите лично нечто такое, что вас будут помнить в веках, то после этого срока о вас на земле не останется даже памяти. Да и не все ли равно — останется она или нет? Вам-то это будет уже неизвестно. Никогда… Да и к примеру, если у вас просто нет детей? Тогда как? Оставить добрую память о себе у людей? Есть еще такое предложение… Но для этого нужно очень и очень постараться. Такое все равно единицам удается… Да и нужно копнуть глубже. Все, на чем базируются выводы нашего учебника философии для вузов, опираются на человеческую память. И при этом все прекрасно понимают, что и человечество обречено на смерть! Причем на всеобщую смерть! Разве это не смешно?

— Да, — кивнул Юра, отчего в голове у него снова зазвенело, и перед глазами проплыло темное облако. — Я знаю: взорвется Солнце, сожмется Вселенная, и прочие катаклизмы, не оставляющие ни малейшего шанса.

— Ну, вот. Вы же образованный молодой человек. Все знаете. Так для чего же тогда жить атеисту? Просто для того чтобы жить? Раз все равно все пойдет прахом?

— Так ведь живут же люди! И умирать вовсе не желают.

— Да, живут. Сражаются за телесные удовольствия. Строят рай на земле — хотя бы на короткий срок. Лично для себя. Еще немного для своих детей. И немного для внуков. А потом — хоть потоп.

— Ладно, ладно. Вы меня убедили. Что взамен?

— А взамен — только вера. Не может быть такого, чтобы разум человеческий возник сам по себе, и умер сам по себе. Это было бы удивительно жестоко. А мир должен находиться в гармонии.

— В чем здесь гармония?

— Гармония в том, что если есть бессмертие, то каждый наш поступок останется с нами навечно. Поэтому над каждым своим шагом нужно думать, сверяться с совестью, и делать добрые дела. Не тащить же с собой в вечность зло? Только тогда обретает смысл доброта, которая в обычной жизни практичным людям только вредит. Вы же знаете, что добрые и незлобливые всегда уступают во всем злым и расчетливым?

— Да, знаю. Ну и где же он тогда, Бог? Почему он не защищает добрых? Почему попускает злу?

Старик хмыкнул.

— Этот аргумент не нов. Еще говорят, что «Бог больше мучает тех, кого любит». И это правда.

— Правда? Тогда почему…

— Потому что только страданием может очиститься душа. Тот, кто сам не страдал, не может быть добрым. Ему не понять чужую боль… Впрочем, это не главное. Страдания закаляют душу как холодная вода — булат.

Вот я сам. Кем я был, если бы моя жизнь не разрушилась? Так и сдох бы тупым самодовольным ублюдком. Теперь я понял, как нужно было жить. Не для себя нужно было жить — для других. Но поздновато я это понял. И дорого за это заплатил.

Старик погрузился в себя. Однако не переставал говорить. С кем он говорит, было не очень понятно, так как обращаться к Юре он перестал. Но лейтенант продолжал внимательно слушать. Бред это был или нет? Исповедь в пустоту?

— Господь велик, и милосерден. Он не оставляет нас, хотя мы не можем понять его замысла, и зачастую напрасно возводим хулу на свою судьбу. Господь никому не дает испытания больше того, чем он может вынести. Потому церковь и презирает самоубийц — как дезертиров с поля боя жизни. Нужно выполнять свой долг до конца, и тогда Господь вознаградит тебя. Не в этой жизни — что эта жизнь? По меркам Вселенной это даже не искра, это какая-то доля искры, невооруженным глазом невидимая. В другой жизни выдержавших испытание ждет награда. Что это будет — мы не знаем. Никто не возвращался оттуда. Но что будет что-то — это точно. Разум не может кануть бессмысленно в вечность. Раз возникнув, он должен существовать всегда. Всегда! Нельзя не верить в это! Нельзя! Иначе ужас без края и конца, бессмысленность и смерть, которая побеждает все. И ни любовь, ни верность, ни доброта, ни милосердие не значат тогда ничего. Ничего! Человек звучит гордо?! Гнусно звучит человек! Гнусно! Только дух звучит гордо. Кто о духе в себе печется, тому тело безразлично. Это инструмент, бренная оболочка. Все равно она пропадет — так или иначе, рано или поздно. Дух не стареет. Душа в глазах видна. Молодой, старый — глаза не меняются. Бессмертная душа не стареет…

«Кажется, заговариваться начал. Повторяется», — подумал Попов. Но впервые вспомнил, что на нем должна быть цепочка с крестиком. Он поднял руку, пощупал. Да, крестик был на месте.

Внезапно старик очнулся.

— Я когда-то читал у Климова, что если первым христианам во время гонений Нерона предлагали отречься от Христа публично, и иначе грозили смертью на арене, то никто не соглашался, а с песнями псалмов шагали на смерть. Но если им предлагали отречься от Христа, иначе просто убьют прямо здесь в подвале, то большинство отрекалось. Но я Климову не верю. Истинно верующему все равно где умирать. Он отчет Всевышнему будет давать, а не людям здесь на земле…

И все, на этом бывший преподаватель замолчал так, что Попов испугался — может, старик умер? Он отчаянно вслушивался, и когда уловил тихое дыхание, успокоился. Оставаться в зиндане одному ему уж точно не хотелось…

С этого момента прошло много времени. Сколько точно, Юра сказать не мог. Счет дням он потерял уже давно. Однако в яме по утрам становилось все холоднее и холоднее.

Раны у лейтенанта заживали плохо. Его не лечили, но и не били, правда. Кормили плохо — какой-то жидкой бурдой и черным хлебом, но еду давали по два раза в день, и регулярно. Старика никто не забирал наверх. Можно было бы подумать, что о нем забыли, но это было не так. Пищу спускали и ему.

Почему так произошло, они оба не задумывались. Просто страшились, что все измениться. Старику не хотелось снова отправляться на тяжелую подневольную работу, а Юра боялся остаться в этой яме совсем один.

Каждый день бывший преподаватель научного коммунизма рассказывал Попову основы христианства.

Конечно, Юра и так кое-что слышал, не в вакууме же жил, но такую стройную систему изложения никогда не слышал. Да и где? Зачем раньше ему было бы это нужно?

Теперь же это было почти единственной темой разговоров. Попов попытался было спросить у старика, (как оказалось, его зовут Николай Петрович), как все же тот попал в Чечню в рабство, но тот дал понять, что не хочет больше разговоров на эту тему. Единственное, что он пояснил, так это то, что отправился путешествовать по святым местам, забрел на Кавказ, где какие-то добрые люди однажды затащили его, путешествующего пешком по горной дороге, в машину, и привезли сначала в одну яму, потом в другую, а потом он очутился здесь.

Все. Больше никаких комментариев. Так что говорили в основном о Священном Писании. По мере того, как Юра выздоравливал, он пытался спорить, задавать каверзные вопросы. Однако Николая Петровича это не злило. Наоборот, он стремился объяснить любую проблему. С чем-то иногда даже соглашался, но так переиначивал, что прав становился все-таки он, а не наивный Юра.

Однажды, (Юра не знал, что в этот день Ахмеда не было на базе), боевики вытащили его на поверхность. Паре «авторитетных» бойцов не нравилось, что «гяур» проживает здесь «как на курорте».

Сильно его не били. Били так, чтобы не нанести серьезных травм, но было очень больно. И все-таки, видимо, после ранения с организмом лейтенанта случилось что-то такое, отчего он стал совсем не устойчивым. После очередного удара Попов мгновенно потерял сознание…

Очнулся он от потока воды. Его, без особой осторожности, отливали из ведра. Тело ныло со страшной силой. Увидев, что он очнулся, мучители подтащили его к деревянной колоде, положили на нее ладонь, и взяли топор.

Все, что в этот момент переживал Юра, это острое чувство горечи, что он не смог подорваться на собственной гранате, как когда-то намеревался. Он безучастно смотрел на то, что делают боевики. Один из них взял топор, размахнулся, и топор со страшной силой вонзился в дерево рядом с большим пальцем.

Юра молчал, сцепив зубы. В это мгновение ему хотелось просто умереть.

Горцы остались недовольны. Они, видимо, ожидали чего-то другого. Собравшиеся вокруг них мальчишки засвистели, заговорили что-то по-чеченски, показывая на Попова пальцами. Один из них подскочил к лейтенанту со стороны головы, и ударил его ногой в лицо. Юра снова провалился во мрак…

Очнулся он много позже, снова в зиндане. Лицо горело, Попов ощупал его, но никаких переломов не обнаружил. «Я жив», — подумал он вяло. — «Может, зря это? Может, лучше бы я уже умер»?

— Николай Петрович! — позвал он. Голос показался ему слишком тихим, и он постарался прибавить звук.

— Николай Петрович! — позвал он еще раз, громче.

Никто не отозвался. Через некоторое время Попов понял, что он остался в яме один. Это было уже совершенно отвратительно. Не плакавший до этого почти ни разу, лейтенант прослезился. Слезы текли, стесняться было некого, и Попов даже не пытался их вытереть. Что-то ему подсказывало, что больше этого старика он не увидит никогда в жизни…





Сайдулаев.


Ахмед был горячим сторонником независимости Чечни, за которую он долго сражался с оружием в руках. Однако независимое государство и религиозное государство были для него совсем разными вещами.

Превращения своей родины в некий халифат он вовсе не желал, и, более того, (о чем он старался не распространяться), считал это очень вредным.

По его мнению, настал тот самый момент, когда должна была строиться независимая, полностью самостоятельная Республика Ичкерия. Под настоящим суверенитетом, он, как хорошо образованный человек, понимал выбор правительства, международное признание границ, вступление в ООН, и прочие приятные вещи, свойственные сугубо независимым государствам.

Все это подразумевало мирное строительство власти, и, как ни крути, установление нормальных, бесконфликтных отношений с соседями. Даже с той же Россией. Точнее, как раз с Россией в первую очередь.

Но то, что начало происходить в реальности, сильно от этого мирного плана отличалось. Ахмеду уже даже не казалось, он явно чувствовал, что это именно так и есть — страну пытались превратить в плацдарм для экспансии. Люди, которые вообще не являлись чеченцами, и которые, нельзя не признать, немало помогли чеченским отрядам в минувшей войне, откровенно пытались повернуть развитие страны в сторону новой войны. Чечня интересовала их лишь постольку, поскольку ее можно было использовать в качестве плацдарма для дальнейшего наступления. Интересы самих чеченцев, как ясно теперь понимал Сайдулаев, во внимание не принимались вообще.

Все это напоминало историку Ахмеду первые годы установления советской власти в России: русский народ как дрова для Мировой Революции. Теперь в качестве таких «дров» для борьбы за новый мировой порядок кое-кто собирался использовать чеченцев.

Что больше всего бесило Ахмеда, так это то, что местные жители так легко велись на хитроумные посулы арабов.

Немного лести, много обещаний, упор на религию — и вот уже у арабов становилось в Чечне много верных последователей и союзников.

«Они рано или поздно бросят нас на Россию, и один Аллах знает, чем это все закончится!», — думал Сайдулаев со злостью. Честно говоря, ему до чертиков надоело воевать. Как бы то ни было, но ведь он много лет был директором школы. И пусть это было давно, и почти, как говорится, неправда… Но это, тем не менее, сказывалось.

Однако оставлять его в покое никто не собирался. Точнее, оставили бы, конечно, если бы он добровольно сложил с себя все властные полномочия, и удалился, не мешая руководить другим. Но этого он не хотел.

А раз так, то к нему зачастили ваххабитские «комиссары», как он сам про себя называл их.

Они чувствовали в нем внутренний протест, и сами очень быстро начинали испытывать к нему неприязнь. Ахмед предчувствовал, что это добром не кончится, но даже не думал сдаваться. Еще чего! Ведь он же чеченец!

… День для Чечни был необыкновенно холодный. В гости к Ахмеду приехал очередной «комиссар». Встретил Сайдулаев его весьма гостеприимно. В просторной, но хорошо натопленной комнате они остались вдвоем. Постепенно, очень постепенно, но разговор зашел так далеко, что обе стороны, в запале спора, решились уж если не открыть, то хотя бы приоткрыть, свои карты.

«Комиссар» призывал признать, что Чечня, как самостоятельное государство, из себя ничего не представляет. Что настоящей целью для любого правоверного мусульманина может быть только идея всемирного Халифата. Все мусульмане мира должны жить в едином государстве, и никаких различий между ними быть не должно. Перед Аллахом все равны.

А пока интересы, скажем, Чечни, ничем не должны отличаться от интересов, например, Саудовской Аравии. У них одна вера, одни задачи, одна цель. И потому Чечня должна стать форпостом для наступления истинной веры на Север.

Ахмед упорствовал. Он не отрицал, что истинная вера — это ислам. Однако у мусульман разных стран вполне могут быть разные интересы. И у независимой Чечни они все-таки немного другие, чем у той же Саудовской Аравии. Чеченцам нужно отдохнуть от войны, укрепить свое суверенное государство, и тогда уже думать об отдаленном будущем.

Разговор неизбежно соскальзывал к крайне опасной теме. Ахмед никак, разумеется, не мог проговориться, что при всем уважении к религии он не может поставить ее на первое место. В нынешней Чечне, как он хорошо понимал, такое признание может выйти ему боком. Рано или поздно.

Арабский «комиссар», в совершенстве говоривший по чеченски, видимо, не находил зацепок, чтобы прямо обвинить его в этом. Но было видно, что эту зацепку он упорно ищет.

На несколько минут оба замолчали. Потом араб с нажимом сказал:

— Уважаемый Ахмед! Если бы не истинная вера наших и ваших бойцов, мы не смогли бы одолеть русских. Они были лучше вооружены и многочисленнее. Но у них не было главного — веры! А без веры все это чепуха. Не стоит ничего! И твердый в вере и духом боец с одним автоматом сильнее десятка вооруженных до зубов, но не верящих ни во что людей. Они просто побегут, если на них сильнее нажать. Страх смерти может победить только тот, кто верит. У нас вера есть, у русских — не было и нет.

Ахмед промолчал.

«Комиссар» задумался, и неожиданно спросил:

— У тебя есть пленные?

Сайдулаев слегка удивился такой перемене в разговоре, потом обрадовался, решив, что скользкая для него тема, наконец-то, закрыта, (хотя бы на этот раз), но вскоре убедился в своей ошибке. Этот ваххабит оказался гораздо настойчивее в своей проповеди, чем все предыдущие.

— Приведи мне какого-нибудь русского. Лучше всего — военного.

Ахмед не понимал, что тот задумал, но ничего невыполнимого в данной просьбе не увидел. На данный момент у него был только один пленный, (так получилось), и вариантов для выбора, в общем-то, и не было.

Сайдулаев позвал Магомета, сказал ему. Тот кивнул головой, и вышел.

Пока пленного лейтенанта не привели, и Ахмед, и «комиссар» провели время в молчании. Араб перебирал четки, а Сайдулаев игрался пальцами с автоматным патроном, случайно оказавшимся на столе.

Русского втолкнули. Он достаточно крепко стоял на ногах, хотя иногда его пошатывало. Волосами лейтенант оброс как дикий зверь, одежда у него была грязная, какая-то лоснящаяся, и насквозь пропитанная вонью. Несло от него ужасно, и Ахмед поморщился. Он уже пожалел, что, не подумав, приказал привести его в комнату. Теперь, как боялся Сайдулаев, все здесь пропитается смрадом, и будет еще долго пахнуть нечистотами.

Ахмед искоса бросил взгляд на араба. Это был очень недоброжелательный взгляд. «Всегда и во всем от них одни неприятности», — мелькнуло у Сайдулаева в голове. — «Чего он его потребовал? Ну, пусть удивит меня».

Он махнул рукой, и охрана вышла.

— Это было необязательно, — поморщился «комиссар».

Он встал, подошел к пленному, внимательно посмотрел на него. Затем он попросил подойти Ахмеда.

— Я не владею русским языком, — сказал араб. — Поэтому мне потребуется твоя помощь. Хорошо?

Сайдулаев кивнул.

— Спроси у него, есть ли у него при себе крестик?

Ахмед усмехнулся, и спросил. Усмешка не ускользнула от глаз «комиссара», и, кажется, чувствительно задела его.

Пленный кивнул головой.

— Пусть покажет.

Ахмед перевел требование. Попов полез грязными потрескавшимися пальцами куда-то за воротник, и вытянул простой медный крестик, болтавшийся на тонкой веревке.

— Дай сюда! — приказал араб.

Пленный понял его без перевода, но отдавать не торопился. Он стоял, упершись взглядом в пол, и молчал.

— Дай сюда! — повторил Ахмед.

Попов не шевельнулся. Тогда Сайдулаев поднял руку, и сорвал с него эту веревку с крестиком. Он зашвырнул ее куда-то в угол.

— Ты веришь? — спросил араб. Ахмед переводил. Причем переводил он с еще более устрашающими интонациями, чем задавал вопрос сам «комиссар».

— Да, — глухо ответил пленный, все так же не поднимая головы.

— Сейчас ты отречешься от Христа, и примешь ислам, — наполовину утвердительно сказал араб. — Иначе ты умрешь прямо здесь и сейчас. Ты меня понял?

Пленный впервые поднял голову.

— Нет, — сказал он. — Я не отрекусь и не приму.

— Что?! — поразился ответу Ахмед. Он размахнулся, и ударил пленного в лицо изо всех сил. Тот отлетел в угол, и закричал от боли.

Сайдулаев подбежал к нему, и несколько раз сильно ударил ногами. Потом отошел, отдышался, вернулся, рывком поставил Попова на ноги, и сказал ему уже от себя лично:

— Отрекайся, ублюдок, или я тебя прямо сейчас кончу!

По лицу пленного текли слезы. Он не пытался вытереть их, и не стеснялся плакать.

— Нет, — сказал он. — Я не отрекусь.

Ахмед повернулся, и с ехидной усмешкой посмотрел на «комиссара».

— Он отказывается.

Араб вытащил кинжал, который находился у него на поясе, и сам подошел к Попову. Араб размахнулся, и вроде бы уже ударил, но в последний момент, неуловимым движением, направил оружие над головой у лейтенанта.

Попов с ненавистью посмотрел на него, но снова сказал:

— Нет.

Потом глаза его уставились в пустоту. Было видно, что он что-то проговаривает про себя.

«Неужели молиться?» — поразился Сайдулаев.

В этот момент он почувствовал большое удовольствие от того, что грязный и вонючий русский ухитрился посадить в лужу наглого и самоуверенного ваххабитского «комиссара». И это удовлетворение явственно отразилось у него на лице.

Араб посмотрел на Ахмеда, обо всем догадался, все понял, и вспылил. Он тоже не любил проигрывать, и, тем более, быть смешным. «Комиссар» размахнулся, и на этот раз не стал менять направления удара. Великолепная дамасская сталь прошла сквозь тощую шею как нож сквозь масло. Голова отлетела в угол, а тело немного постояло, и упало вперед.








Часть 4






Карабасов.


Горький и хмурый был этот ноябрь 1996 года в городе Махач-Юрт. Целыми днями стояли унылые сумерки, плавно переходящие во мрак ночи. Такие же сумерки и мрак царили в душах военных — как вернувшихся из Чечни в место постоянной дислокации, так и выведенных оттуда для обустройства на новом месте.

Ситуация была непонятная — «мы что, товарищи, проиграли войну»? — что делать дальше-то? Ненависть к генералу Лебедю была почти всеобщей. «Предатель» — это было самое мягкое из того, что говорилось о нем не только в курилках, но даже на вечерних совещаниях у командиров батальонов.

Конечно же, резко усилилось желание среднего и младшего командного состава уволиться из армии. Были минуты, когда и Мищенко хотелось все бросить к чертовой матери, и убежать, куда глаза глядят. Вот только сразу вспоминалось, что бежать-то, впрочем, ему особо некуда, и никто нигде, если честно, его не ждет.

Да и уволиться было не так-то просто. Одного желания, мягко так сказать, маловато. Даже самые весомые причины во внимание никто принимать не хотел.

Командир части внезапно собрал офицерское собрание, и необычайно честно, что весьма ошарашило товарищей офицеров, сказал всем, что таки да, на данном этапе война проиграна. Но проиграна не ими, а политиками, и что все равно это все добром не кончится, что придется воевать заново, как долго и как трудно, кто его знает, но что придется — это точно. И что нужно заниматься размещением вновь прибывших из Чечни войск, тем более, что войск пришло много, а новых казарм под это дело, разумеется, нет. И техника стоит в чистом поле. И что этим всем нужно срочно заниматься, а не пить бесконечно водку, и ходить с опухшими и злыми рожами. И нужно, в конце — концов, заниматься и боевой учебой, потому что этой обязанности с них никто не снимал. И вполне возможно, именно с новобранцами и вновь прибывшими «пиджаками» опять придется сражаться с усилившимся и воодушевленным противником.

Тут встал сухой лысый и желчный майор Шурыгин, и спросил прямо в лоб, без околичностей и предварительных реверансов, как все это можно организовать на данной территории, если она фактически является для нас враждебной, в прямом смысле этого слова. Если местные уже в открытую называют российские войска оккупационными, а он и чувствует себя как на оккупированной территории, вот только никаких прав, как у настоящего оккупанта, у него нет.

Командир части ответил, что Дагестан был, есть и будет российским, кто бы чего не хотел, и не говорил.

— Объясните это местным, — выкрикнул кто-то из задних рядов, скрытых в полутьме. — Выйдите на улицу, и спросите! И они вам быстро объяснят, что они думают об этом.

— Так думает только ваххабитское отребье, — возразил командир части. — Далеко не все так думают здесь… Короче, это не обсуждается. Мы люди военные, нас сюда Родина поставила. Надо свой долг до конца исполнять.

Правую сторону зала занимали офицеры частей, выведенных в Махач-Юрт из Чечни. Из этого угла никто ничего не выкрикивал, и даже просто не говорил, и даже между собой не переговаривались. Но молчание их непостижимым образом само по себе дышало злобой. Эти люди чувствовали себя преданными и брошенными.

И ощущалась еще одна вещь, которая беспокоила полковника Карабасова больше всего. У этих людей не было, как говорится, «тормозов». Их психика перешла некий Рубикон, из которого, похоже, уже не было возврата. Настоящие «живые покойники». Казалось, что они живут одним днем, будущее их не волнует вообще, и потому они способны на такие поступки, на которые человек, мало-мальски беспокоящийся о своем будущем, никогда не решится.

И спустя всего-то пару дней после этого совещания тревожные ожидания полковника начали сбываться. Только проблема возникла не с офицерами. Проблема возникла со срочниками. Ребята молодые, в 18 или 19 лет попали на настоящую войну, в Чечню — и крышу сорвало тут же. Они ничего не боялись, а понятия о справедливости у них, в отличие от их гражданских сверстников, были почти противоположные. Ввести таких людей в рамки обычного режима несения службы было невозможно.

Карабасов прекрасно понимал, что между военной службой и участием в войне не просто есть различия, между ними, строго говоря, практически пропасть.

Военная служба — это уставы, это строевые смотры, это караулы, это кухня, это опостылевшая казарма, это непрерывная тягучая маета.

Война исключает все это разом. Война для солдата, как это ни странно звучит — почти свобода, как это может понимать солдат. Мир сужается до огневой позиции, блиндажа или палатки. Это минимум начальства. Это жизнь не по расписанию. Это осознание важности и нужности того, что ты делаешь, а так гораздо легче переносятся трудности. И это — в какой-то степени — товарищество. Ты — за меня, я — за тебя.

Совсем не то, что в части, куда, как ни страшно это осознавать, давно уже переполз и закрепился мерзкий лагерный принцип: «Сдохни ты сегодня, а я — завтра».

В артдивизионе, который располагался несколько отдаленно от остальных частей, недалеко от малого полигона, произошло ЧП. До войны здесь имелось три казармы — на каждую батарею по одной. Однако теперь бойцов пришлось сильно уплотнить. Одну казарму заняли танкисты, выведенные из-под Шали, а другую — пехота, примерно из тех же мест.

Пехота, на удивление, оказалась более-менее спокойным контингентом. А вот танкисты… В этот вечер они раздобыли где-то литров десять местного красного вина, и так нарезались, что шум от попойки дошел даже до дежурного по дивизиону. В этот вечер, как на грех, дежурным был не какой-нибудь офицер из выведенных из Чечни войск — тот, вполне возможно, сумел бы разрулить ситуацию без излишних эксцессов, а местный — из аварцев, к тому же в Чечне никогда и не бывавший.

Он пришел в казарму, увидел стаканы, увидел почти пустую канистру, массу нетрезвых бойцов, и начал орать, что всех пересажает «на губу», что сейчас придут контрактники, и разберутся с ними более доходчивыми методами, и многое еще в том же роде, что могло произвести желаемое впечатление на молодняк, попавший недавно в часть по призыву, и дальше Махач-Юрта нигде не бывавший, но никак не на бойцов, которые и так не особо дружили с психикой, а после спиртного вообще потерявшие даже ее остатки.

Один из сержантов выхватил из кармана лимонку, выдернул чеку, и поднес ее дежурному почти к самому носу. Рука у него дрожала, отчего у офицера глаза стали белые и круглые, а рот непроизвольно открылся. И отвести взгляд от этой дрожащей руки с лимонкой он не мог.

А сержант открыл рот, и высказал все, что он думает в данный момент по этому поводу.

Вино било ему в голову, и орал он так, что слышали его, возможно, не только во всей казарме, но даже и во всем городке, и, быть может, даже частные дома в округе. Сержант распалялся от собственного крика, и унять его не было никакой возможности. Тем более что даже подойти-то к нему, учитывая гранату в нетвердой руке сержанта, никто не решался.

— За что погибали мои товарищи?! — орал он. — За что??! Кто мне ответит? Ты ответишь?! Ты там вообще был?? Ты смерть в глаза видел? Что ты мне можешь тут втирать??! Ты, и такие, как ты! Вы нас там всех предали! Ты тут штаны протирал, когда парни умирали там!!

Сержант повторялся, начинал свои обвинения по новому кругу, а все сидели или стояли, замерев, и боялись двинуться.

Услышав крики из казармы, и верно сообразив, что случилось что-то вопиющее, в нее тихо вошел один из офицеров — танкистов. Он быстро вычислил, в чем состоит проблема, слегка побледнел, но, в отличие от остальных, в ступор не впал.

— Сережа! Перфильев! — позвал он сержанта. — Перестань кричать. Ну, чего ты расшумелся? Давай с тобой выпьем еще немного. Только ты чеку обратно зафиксируй, ладно? Или давай я тебе лучше помогу.

Сержант замолчал, насупился. Капитан успел за это времени подойти к нему, и вставить чеку обратно. При этом он сделал выразительное движение в сторону дежурного по дивизиону, и подтвердил свой беззвучный посыл мимикой лица. Дежурный хоть и на негнущихся ногах, но испарился так, как будто его и не было.

Гранату капитан сунул себе в карман, и, как и обещал, выпил вместе со всеми. Бачок окончательно опустел, и все участник попойки разбрелись по кроватям.

Карабасову, разумеется, об инциденте доложили, и теперь он сидел и думал, что же ему делать? Как поступить с этим сержантом? По идее, его нужно было бы отдавать под трибунал. Ну, или хотя бы посадить на гауптвахту. Однако ни на то, ни на другое полковник почему-то решиться не мог — может быть даже из-за того, что он не был уверен, что у этого сержанта нет при себе еще пары — тройки гранат. Но и совершенно оставить происшествие без последствий, а сержанта — без наказания, было бы совсем уж неправильно.

Гуталинов предложил совсем уж оригинальное решение — отправить сержанта на медосвидетельствование к психиатру, пусть там признают его не вполне вменяемым, и уволить этого бойца из армии к чертовой матери. И всем будет спокойнее, а бывший сержант на гражданке с таким диагнозом хлебнет немало лиха.

Карабасов возразил, что тогда все начнут кидаться с гранатами на офицеров, чтобы немедленно уволиться. И что тогда?

Но и Гуталинов был не так прост. Он возразил, что нормальный человек и так сообразит, что увольнение с таким диагнозом — это, мягко говоря, полная задница в дальнейшей жизни. А если человек этого не понимает, значит, он и правда, «того». И для армии будет гораздо безопаснее от такого кадра как можно быстрее избавиться.

Карабасов только хмыкнул, но все же не послушал майора, а приказал отправить провинившегося сержанта на «губу».

Однако правота Гуталинова проявилась уже через неделю, причем самым пренеприятнейшим образом, и там, где Карабасов ничего подобного не ожидал.

До войны практически все КПП во всех военных городках части были объектами скорее формальными, чем практически выполняющими свою функцию. Там постоянно торчали какие-то гражданские лица, из числа местной молодежи, гундели о чем-то с солдатами и сержантами, курили, выпивали из-под полы, и, при необходимости и желании, просачивались на территорию самой части.

В первом городке это было не так заметно, потому что здесь располагалось командование бригады, и за проникновение посторонних лиц на территорию, (если, конечно, заметят), дежурным по КПП могло не хило нагореть. А нарушителя могли запросто сдать в местную милицию, чего они откровенно боялись. Попасть туда было просто, а вот выйти оттуда — уже гораздо проблематичнее. Местная милиция, обладая, конечно же, многими своеобразными нюансами — («брат, кум, сват и т. д.») — тем не менее, за основной закон держалась так же твердо. «Если с человека можно срубить бабло — значит, нужно его срубить»!

Однажды, еще до войны, пробравшись через КПП, местные «джентльмены удачи» ограбили офицерское общежитие прямо на территории части. Когда выяснилось, как именно «джентльмены» попали на территорию, командир части вменил в обязанность своим заместителям ежедневно проверять правильность несения службы на КПП первого городка. После этого местные посещать их, конечно, не перестали, но притихли.

Что касается остальных военных городков, разбросанных по городу, то там творилось вообще черти что! Не КПП, а проходной двор. И даже два грандиозных скандала, когда ночью были вскрыты автомобили, принадлежащих приезжим офицерам, поставленные на территории части, прямо возле КПП, ничего не изменили.

Причина была банальна — и рядовые, заступившие в наряд, да и сами офицеры, включая местных — тупо боялись тех гражданских, которые приходили в ним в «гости». Однажды, в артдивизионе из-за чего-то наряд решил воспрепятствовать проходу местных гопников в расположение. Разумеется, к ним тут же подоспела помощь, наряд избили. Дежурный по части стрелял в воздух, гопники неторопливо уехали на машине. А потом этого дежурного подловили в городе, и отделали так, что он, отлежавшись в госпитале, предпринял все возможные меры для того, чтобы вообще навсегда свалить из этого города. По крайней мере, свою семью он мгновенно эвакуировал.

Обращение в милицию было, но закончилось ничем. Никого не нашли, а точнее, никого, видимо, и не искали.

Все новобранцы знакомились с устоявшимся порядком вещей; разумеется, менять в нем ничего не собирались, а просто запоминали, как себя вести в такой ситуации, чтобы спокойно служить, и не получать лишний раз по морде. Попробуй не пусти какого местного жителя в часть, если он, скажем, идет в гости к местному же контрактнику или папоротнику. Потом получишь в табло и от гостя, и от контрактника, и от папоротника. Если только сразу не получишь.

Ситуация изменилась, когда в город влились выведенные из Чечни части. Местное население они воспринимали так же враждебно, как и чеченцев. Никакого страха перед ними не испытывали — только злобу. Но местная гопота слабо разбиралась в этих переменах, и попробовала вести себя как обычно.

В тот крайне неприятный для Карабасова осенний день, а точнее, уже темный вечер, к КПП артдивизиона подрулила тонированная «девятка». Оттуда вылезли двое, и попытались для каких-то своих целей пройти через КПП. Причем шли они свободно, не обращая на наряд никакого внимания.

— Куда? Назад! Кто такие? — остановил их рядовой.

— Ты чего, черт, оборзел?!

От такой наглости местные сначала слегка опешили, а потом один из них — крепкий, под два метра ростом — ударил рядового кулаком в челюсть с такой силой, что сломал ему ее. В это время нарядам на КПП выдавали автоматы. Приехавшие, может быть, и знали об этом, но им и в голову не могло прийти, что кто-то в здравом уме и твердой памяти решится их применить. Они не учли, что ни здравого ума, ни твердой в памяти в данной случае у совершенно трезвых солдат и в помине не было — остались там, в Чечне…

Второй боец из наряда, сержант, видя такое дело, передернул затвор, и ни секунды не размышляя, дал очередь, которая обоих непрошенных гостей срубила в доли секунды. Потом сержант вышел за дверь, и расстрелял «девятку», из которой на помощь товарищам уже пытались вылезти остальные пассажиры.

Короче говоря, сержант убил их всех. А потом совершенно спокойно сообщил дежурному по дивизиону, что на КПП было совершено нападение неизвестными, ранен рядовой, нападение отбито, а все нападавшие уничтожены.

Дежурный майор подавился чаем, который пил в этот момент, вскочил так, что уронил на пол кружку, но не стал даже ее поднимать, а помчался на КПП так, как будто за ним гнались волки. Когда он смог оценить то, что произошло, то тут же, минуя всех и вся, напрямую позвонил Карабасову. Тот ужинал дома. Но когда узнал о происшествии, то мгновенно бросил все, вскочил в личный транспорт, и примчался на место событий.

Милиции не было, так как со стороны пострадавших никто ее не вызвать не мог, а майору не вызывать «ментов» приказал сам Карабасов. Сначала он хотел разобраться с тем, что случилось, на месте сам.

Когда он прибыл, здесь уже был и другой майор — Старков — командир подразделения, из бойцов которого и был назначен злополучный наряд на КПП.

— Вы что наделали? Вас посадят! — заорал Карабасов, когда сам лично увидел всю картину происшедшего.

— Вызывайте милицию, — приказал он дежурному по дивизиону. И тут получил совершенно неожиданный отпор.

— Сначала нужно обезопасить моих бойцов, — сказал Старков. — Их местным ментам сдавать нельзя. Они выполняли свой долг. Пусть менты разбираются, что это за «черные» на них напали.

Карабасову показалось сначала, что он ослышался, и он даже открыл рот, чтобы переспросить, но Старков его опередил, и достаточно ясно и жестко сообщил о своей позиции сам.

— Мне глубоко насрать, — сказал он, — на мою дальнейшую военную карьеру. Тем более, что я больше не хочу служить в этой армии господам Эльцину, Лебедю и прочей сволочи. Я вообще очень хочу уволиться, и свалить отсюда. У меня двоюродный брат в Канаде живет — он приглашает. Но у меня есть обязательства перед этими ребятишками, которые вместе со мной полвойны прошли, и меня спасали, и я их спасал. Я не отдам их на растерзание всякой местной сволочи. Приедут менты, я подниму свое подразделение в ружье. И тогда посмотрим, кто кого. Я лично между чеченскими бандитами, и местными, пусть и в ментовской форме ходят, никакой разницы не нахожу.

Майор говорил очень спокойно, и Карабасов непроизвольно посмотрел ему в глаза. Пустые это были глаза, мертвые. И тогда полковнику стало ясно, что этот майор давно ничего и никого не боится, сверяет свои поступки только со своей собственной совестью, и сделает именно то, и именно так, как и говорит.

И тогда Карабасов пошел в дежурку, закрылся на узле связи, и, несмотря на очень позднее время, стал звонить друзьям в Ростов — в штаб СКВО.

Он дозвонился, его серьезно выслушали, помолчали, попросили подождать, а потом посоветовали срочно собрать наряд, собрать все их документы, дать сопровождающего, посадить немедленно на машину, и везти в Ростов, и только когда машина минует пределы Дагестана, известить о происшествии местную милицию.

Карабасов вышел в дежурку, собрал дежурного, майора Старкова, и отдал указания. Выполнены они были немедленно.

И уже под утро, когда сам Карабасов получил от отправленного им офицера сообщение о пересечении «шишигой» границ Дагестана, он позвонил начальнику милиции.

К счастью, ни у кого из убитых влиятельных родственников, которые могли поднять бучу, не оказалось, и дело, хоть и не так быстро, но спустили на тормозах.

А Карабасову оставалось только терпеть. Всем «чеченцам» обещали очень скорое увольнение в запас. Нужно было просто без подобных жутковатых происшествий дождаться, когда они все свалят по домам, а с новобранцами таких проблем уже быть не могло…

Зато посыпались жалобы от офицерских жен, и местных женщин — военнослужащих. Как-то сразу им стало весьма неуютно в родном городе.

Косые взгляды, угрозы по телефону, и прочие меры морального воздействия еще можно было бы пережить — просто не обращая на них внимания. Но дело начало доходить и до прямого физического воздействия — одну женщину в военной форме избили по дороге службу. Причем она была из местных — кумычка по национальности. Другую контрактницу — жену русского старшего лейтенанта — пытались прямо на улице затащить в машину. Она страшно кричала, отбивалась, получила за это кулаком в лицо, но, по счастью, ее услышали солдаты из разведвзвода, проходившие по улице, и бросились на помощь. Нападавшие отпустили девушку, ударив ее еще раз ногой в живот, напоследок, и скрылись на своих старых красных «жигулях».

Женщины были в тихой панике, а их мужья открыто начали намекать командованию, что надо или их доставку на службу организовать в специальном автомобиле под охраной, или тогда они будут разрывать контракты — по закону или нет, неважно — но подвергать опасности своих жен, у которых еще и малые дети есть, никто не хочет.

Карабасов поставил задачу перед замом продумать и просчитать этот вопрос. И тот ответил, что одной машиной тут не обойдешься, и все это мероприятие будет весьма накладным — и с точки зрения расхода бензина, и с точки зрения наличия исправного автотранспорта.

«Безопасность дороже», — хмуро буркнул Карабасов, но пока ничего предпринимать не стал. Что-то ему подсказывало, что скоро ситуация станет еще хуже.





Мищенко.


Караул сегодня как-то с самого начала не задался.

Начать с того, что идти в него Олегу пришлось с чужими бойцами и в незнакомый парк. В артдивизион.

«Пиджачина», который должен был быть сегодня в карауле, реально заболел. Отравился какой-то дрянью, по его словам, приобретенной на местном рынке, и загремел в госпиталь.

Начальство не нашло ничего лучшего, чем отправить в караул Мищенко, подсластив слегка пилюлю словами, что «если ты не справишься с такой ситуацией, то кто?».

Олег, конечно же, как дисциплинированный офицер, при прочих равных, все-таки рассчитывающий сделать какую-никакую карьеру, отправился на замену. Тем не менее, настроя не было. Такие внезапные наряды он терпеть не мог.

Затем в караульном городке перед разводом Мищенко проверил уровень знаний порученного ему контингента, и остался весьма недоволен. Знания были скудные и неуверенные. Видимо, «пиджачина» за своими обязанностями по обучению личного состава следил слабо.

Бойцы прослужили по полгода, пообтерлись, возможно, огрызались на «пиджака», но при виде Мищенко оробели, и вели себя пока послушно. Впрочем, Олег даже и обрадовался бы, если кто из них дернулся и посмел надерзить. Из-за плохого настроения Мищенко очень хотелось надавать кому-нибудь по ушам, но пока солдаты и сержанты такого повода ему не давали. А «докапываться» у Олега желания не было.

Зато, прибыв в парк, Мищенко отыгрался по полной на сменяемом карауле, возглавляемом очередным «пиджаком».

Олег был в этой караулке первый раз, потому все язвы и недостатки помещения и окрестностей резко бросались ему в глаза.

Досталось «пиджаку» за разбитую лампу типа «летучая мышь». За неработающий замок на воротах в караулку. За разукомплектованный пожарный щит. За недостаток ложек и вилок, количество которых Мищенко заставил пересчитывать помощников начальника караула. За недостаток пластин в бронежилетах.

В довершении всего, Олег пролез спичкой с ваткой под плинтусами и обнаружил там грязь. (Кто бы сомневался!).

— Убирайте! — коротко приказал он, и лично отправился в парк с «пиджаком» и разводящими менять посты.

Почти вся территория парка была заставлена боевой техникой, стоявшей под открытым небом.

Были тут и «Уралы», и «шишиги», и БПМ, и МТЛБ. Олег проверил все дверцы — заперты ли, осмотрел пломбы на боксах и оружейном складе. При этом две пломбы были смазаны.

— Ну что? — зло спросил Мищенко у «пиджака», — будем вскрывать, вызывать начальство и материально-ответственных лиц? Пусть проверяют, что там в этих боксах творится?

Худой и длинный, как соломинка, лейтенант чуть не плакал. Такого приема караула у него, за его недолгую службу, еще никогда не было. И, наверное, очень «тихим и ласковым словом» поминал он своего товарища — «пиджака», который так несвоевременно отравился.

— Ну, что? — снова спросил Мищенко. — Я разворачиваю караул? Потому что принимать этот бордель к охране, вообще-то, нельзя! Вы тут, товарищ лейтенант, онанизмом, видимо, занимались вместо несения службы. А я за вас потом расхлебывать все это должен?

Внезапно Олег вспомнил, что сегодня должны были по первому каналу транслировать футбол, а потому, затягивая процесс приемки караула, он может его пропустить. Мищенко посмотрел на ручные часы, и предложил «пиджаку» как можно быстрее валить из караула со своими уродами, пока они окончательно не вывели его из себя.

«Соломенный» лейтенант тут же испарился, и, не дожидаясь даже машины, повел караул пешком. Благо идти им до расположения было не так уж и далеко.

Олег еще раз осмотрел посты, и отправился в караульное помещение смотреть телевизор.

Матч закончился, наши играли не слишком убедительно, но все же выиграли. Весь матч Олег ругался, называя российских футболистов мутантами, уродами, быдлом, и прочими «ласковыми» словами. Но это из цензурного. Нецензурные выражения воспроизводить не стоит, но можете поверить, что они были весьма крепкими.

Не добавил бодрости и ужин. Сухая пшенка с консервированной килькой, и чай без сахара. Кормили армию уже совсем безобразно. Сливочное масло и сахар Мищенко предусмотрительно взял с собой. Поэтому кашу он разбавил маслом, а в чай добавил сахара. Однако, все равно, это лишь слегка улучшило качество пищи. Но ругаться Олег не стал — проблема с питанием была настолько большой, что уже и ругаться не хотелось.

Время подходило к часу ночи, и большинство военнослужащих начинало непроизвольно клевать носом.

Мищенко уже почти было собрался встать, и поддать жару караулу, чтобы сон вылетел у них из головы, как вдруг ему послышался странно знакомый свист, а потом в парке что-то грохнуло и разорвалось.

Странным свист был только в самые первые мгновения, потому что Олег никак не мог связать его с мирным нарядом в караул. Звук больше соответствовал вроде бы закончившейся недавно войне…

Как выяснилось, война вовсе и не закончилась.

Парк обстреливали откуда-то с гор. Стреляли, очевидно, из АГС, потому что миномет нанес бы гораздо больше вреда.

— Караул, в ружье! — закричал Олег, и начался хаос. Бестолковые и смутно помнившие свои обязанности бойцы пытались рассредоточиться по караульному помещению, так, как предписывал действовать план, но план этот они явно не помнили.

Группу на усиление постов Мищенко не выпустил, и сам с ними не пошел. Он трезво рассудил, что со своей группой они, как минимум, попадут под обстрел, или, не дай Бог, как максимум, выйдут прямо под кинжальный огонь, если их уже ждут на выходе.

— Что мне делать? — дозвонился с «вышки» часовой. Голос у него был полон страха и истерики.

— Падай жопой на пол, и сиди там! — проорал ему Мищенко в трубку. — И молись, сиди, если умеешь молиться! Чтобы в твою вышку не попали!

Стреляли нападавшие не очень метко. Сначала очередь из гранат прошла через парк, потом явно был недолет, но на третий раз они накрыли парк почти точно. Так как техники в нем было не меряно, то в один «Урал» они таки попали, и он загорелся. То, что он взорвется, Олег не боялся — ни в одном бензобаке, как он точно знал, бензина или солярки давно уже не было.

Что-то разорвалось во дворе караулки. Стекла с этой стороны вылетели, и несколько бойцов были поранены разлетевшимися осколками стекла.

Тут же по караулке заработали из стрелкового оружия. Где-то вдали парка загорелась еще одна машина.

Здесь уже нужно было чем-то отвечать.

Фонари, освещавшие парк, были кем-то метко разбиты, освещение в караулке бойцы вырубили сами, и когда караул открыл-таки ответный огонь, то велся он, как говорится, в белый свет, как в копеечку.

Это был не бой, а какая-то фантасмагория — стреляли в темноту, стреляли из темноты, горела техника, мелькали какие-то тени…

Как помнил Мищенко, сейчас, по плану, все усиления изо всех остальных городков должны были прибыть им на подмогу. Кроме того, возле самого городка артдивизиона находились два дежурных танка, заправленные и вооруженные, и они также должны были отреагировать.

И точно! Кто-то ударил по горам из пушки, и это явно был танк. Он успел сделать еще два выстрела, и обстрел парка прекратился так же внезапно, как и начался.

Олег взялся за телефон. Как ни странно, связь работала. Мищенко набрал штаб бригады, и доложил о происшествии прямо туда.

— Тушите машины! — приказали оттуда.

Слава Богу, но огнетушители в карауле были. Причем приобрели их всего лишь год назад. Половина огнетушителей не сработала, но тех, что сработали, вполне хватило для тушения.

Когда огонь погас, в парке воцарился абсолютный мрак. Свет из караулки, который все же решились включить, помогал слабо.

Олег очень боялся, что боевики не ушли, а просто затаились в парке, чтобы открыть огонь в тот момент, когда караул кинется тушить пожар, но обошлось. В парке уже никого не было.

Зато на происшествие прибыл сам командир бригады. Карабасов, узнав, что людских потерь нет, явно обрадовался, и приказал ничего не предпринимать до наступления утра.

Мищенко удостоился личной беседы и высочайшего одобрения. Полковник невнятно пробормотал даже что-то о представлении к государственной награде. Однако Олег с сарказмом подумал про себя, что, скорее всего, командир части думает о том, как бы списать не две сгоревшие машины, а три. И целую — продать.

«Если попросит меня подписать что-то о количестве потерянной техники с «левыми» цифрами, так и быть — попрошу орден. И ничего он мне не сделает. Уволить он меня не уволит, а уволит — и прекрасно. И не переведет никуда. Все равно здесь сейчас будет очень жарко. Я уже чувствую»…

Утром по парку некуда было пройти — сновали все, кому было нужно, и даже те, кому не было нужно — офицеры, прапорщики, контрактники и некоторые «продвинутые» срочники. Цокали языками, рассматривая сгоревшие «Уралы», лазали по боксам, имитируя что-то вроде инвентаризации.

На вышке четвертого поста обнаружились сквозные пулевые отверстия. Рядовой Курбангалеев, который в момент нападения был на этом посту часовым, с круглыми глазами, необычными даже для русского, а не то что для казаха, в который раз рассказывал сослуживцам, как сидел на заднице на вышке, а пули просвистели у него над головой.

Вечером Мищенко должен был бы сменить в карауле очередной «пиджак», но теперь начальство заколебалось. Оно сообразило, что при новом нападении такой двухгодичный офицер способен наломать немало дров, и атака боевиков может закончиться значительно большими потерями для части.

Кое у кого из начальства возникла идея оставить Мищенко, как «боевого офицера», начальником караула на «бессменке». Мищенко эксклюзивно сообщил об этом по телефону Мартышка, и Олег пришел в ярость. Он долго ругался матом в трубку, хотя там уже давно звучали только короткие гудки.

Мищенко, наконец, устал орать, и позвонил дежурному по дивизиону. Олег давно уже потерял всякий страх в отношении субординации, и прямо спросил, собираются ли его сегодня менять?

Дежурный не сразу, но ответил, что менять обязательно будут — вот только подбирают начальника караула из «боевых».

Вечером Мищенко просто, грубо говоря, уржался. Когда он увидел, что новый караул на смену привел ни кто иной, как обозленный на весь свет Мартышка, Олега согнуло пополам от смеха. Мартышка обиделся, но караул принял быстро.

— Ладно, не обижайся, — похлопал его по плечу Мищенко. — Нам тут вчера не до смеха было, а тебя, думаю, пронесет… У меня там масло осталось — верхний ящик, справа от пульта. А то кашу жрать невозможно…





Карабасов.


Полковник с тоской думал, почему именно ему достался этот беспокойный участок. Ведь предлагали же должность в Ростове. Не особо высокая, правда, должность. Польстился на командира бригады, а тут такие события… Неприятности одна за другой. И еще неизвестно, чем все это закончится лично для него — ступенькой в карьере, или финишной прямой?

К проблеме с размещением выведенных из Чечни войск, к проблемам с самим личным составом этих частей, добавились и прямые нападения боевиков. Карабасов боялся, что это нападение не последнее.

По закрытым каналам полковник получал совсем уж скверные сообщения. Как указывали сухие сводки, иногда разбавляемые прямыми тихими разговорами с компетентными людьми, совсем недалеко от бригады было несколько населенных пунктов, в которых федеральной власти уже и формально не были. Жители выкинули из аулов российские флаги, и даже в открытую заявляли, что «русским законам» подчиняться не намерены. Местная власть только молча проглотила эти вызывающие поступки.

Практически сложилось так, что боевики из Чечни могли беспрепятственно перемещаться через весьма условную и прозрачную границу, а вот в обратном направлении ни один федеральный боец перейти не мог, не рискуя стопроцентно погибнуть или попасть в плен, что было бы еще печальнее.

Вообще, разобрать в Дагестане кто есть кто представлялось нереальным. Как отличить мирного местного жителя от слегка замаскированного боевика, если они и на лицо похожи, и разговаривают по-русски с одним и тем же акцентом?

Сам Карабасов не был уверен даже в личной безопасности. Черт его знает, едешь по улице в машине, и ждешь, а не выпрыгнет ли сейчас из-за угла джигит с гранатометом, выстрелит в машину — и все. И конец…

Конечно, полковник мог позволить себе перемещаться по городу с личным оружием, в отличие от большинства остальных офицеров своей бригады, но это утешало очень слабо. И вытащить не успеешь…

Новая война, по мнению достаточно неглупого полковника Карабасова, была неизбежна. Независимая Чечня, предоставленная самой себе, оказалась нежизнеспособна. Для решения внутренних проблем, включая и грызню между вчерашними соратниками по борьбе, ей нужно было начать новую войну, способную снова сплотить народ, и заставить его терпеть бесконечные трудности.

Оставалось только определить ее будущее направление.

Как представлялось Карабасову, всего было три возможных направления для удара. Или Ингушетия, или Ставрополье, или Дагестан. Ставрополье полковник отвергал. Даже учитывая возможный элемент неожиданности, вести боевые действия в степи чеченской армии, учитывая абсолютное превосходство России в воздухе, было бы крайне опрометчиво. Плюс — полная свобода действий для федеральных танков.

Нет, это было бы самоубийством.

Оставались в равной степени Ингушетия и Дагестан. В Ингушетии чеченцев, разумеется, ожидала полная поддержка, но условия для ведения войны боевиками были не такие благоприятные, как в Дагестане. Однако, здесь, в Дагестане такой поддержки у боевиков, как в Ингушетии, что ни говори, не было бы.

Так что угадать, куда именно в конце — концов они пойдут, было трудно.

Если они пойдут именно на Дагестан, думалось полковнику, то первой российской воинской частью, (пограничники не в счет), были бы именно они. От Махач-Юрта до границы с Чечней было нет ничего.

Чеченцы ударят с фронта, «пятая колонна» — в тыл, и получится почти классический «котел». Как в сорок первом.

Карабасов не испытывал иллюзий относительно боеспособности своей бригады, и не ожидал, что она повысится в ближайшее время. Вообще, ничего хорошего он не ожидал. Последнее время его постоянно терзала мысль, что нужно пробить все возможные варианты по старым друзьям и связям, и «свалить» с командования — и чем быстрее, тем лучше.

Тем более что нападение боевиков на парк артдивизиона — это было еще не все. Начались совершенно позорные вещи. Из части начали пропадать солдаты. При этом на обыкновенное «самовольное оставление части», это было совсем не похоже.

Какое же это могло быть самовольное оставление, в его обычном понимании, то есть, грубо говоря, побег, если сразу исчезли пять человек, причем все из разных мест призванные, причем уже отслужившие по году, причем один из них вообще был местным уроженцем.

Как они ушли из части, куда направлялись — понять было пока нельзя. Ну, на счет выйти — это не проблема. Во многих военных городках нетрудно элементарно перелезть через стену.

Карабасов вызвал особистов, провел с ними беседу за закрытыми дверями, но без особого результата.

Вообще, ему очень не понравилось, что товарищи особисты выглядели явно растерянными.

Через пару дней удалось узнать, что все пропавшие вроде бы отправились к кому-то на заработок, но куда, к кому, на каких условиях и так далее — так и оставалось загадкой.

Более того, один из особистов, который, видимо, все-таки надеялся, что это обыкновенный СОЧ, отправился прямо домой к пропавшему бойцу из местных, и бесцеремонно спросил у его родителей, не видели ли они своего сына? И если видели, то пусть лучше посоветуют ему вернуться в часть, во избежание неблагоприятных для него последствий.

Родители, разумеется, впали в ступор, а потом рванули в часть разбираться. Скоро о происшествии знал весь город. Очень неприятный разговор состоялся и с Ростовом. На этот раз Карабасов не сдержался, и высказал много справедливого и верного, но, скорее всего, лишнего — и о фактическом пограничном положении бригады, и о том, что она окружена со всех сторон боевиками, и не очень дружественным населением. Но при этом такое положение бригады никем не учитывается, и никаких особых мер не предпринимается. А у него нет таких полномочий, чтобы перевести часть на военное положение, раздать бойцам и офицерам оружие, и закрыться в городках. А на попытки проникновения отвечать огнем.

Из Ростова приказали прекратить панику, и наладить несение службы согласно уставу. Тогда, дескать, и бойцы пропадать перестанут.

После разговора Карабасова душила ярость, и больше всего на свете ему сейчас хотелось уволиться. Ничего было не нужно — ни карьеры, ни достойной пенсии, ничего! «Наладьте службу согласно уставу»! С ума сойти! «Ничего», — злобно мечтал полковник, — «когда нохчи начнут воровать офицеров прямо на улицах Ростова, тогда я вспомню эти ваши слова. А так точно и будет. Потому что вы засунули головы в песок, как страусы, но задница-то у вас вся наружу! Только и ждет хорошего пинка!».

Через некоторое время Карабасову из того же Ростова сообщили, что одного из пропавших бойцов уже предложили к обмену на одного из боевиков, отбывавших наказание где-то в Сибири. Полковник еще раз убедился, что 1997 год будет для него, мягко говоря, крайне тяжелым. Если солдат воруют ради обмена, то нохчи могут запросто поставить это дело на поток, и количество солдат в части начнет резко убывать.

Конечно, офицерам было разъяснено, какие наказания ждут их за слабый контроль над подчиненными. И с солдатами также провели профилактические беседы — им объяснили, как просто попасть в плен, что их там ждет в лучшем и худшем случаях, и как трудно будет им вернуться обратно. Если вообще удастся вернуться.

Впрочем, в эффект от убеждения полковник верил слабо. Почему-то у него в последнее время все больше и больше складывалось впечатление, что личный состав сформирован из одних идиотов. Причем, что удивительно, каждый из солдат в отдельности вполне мог быть разумным, понятливым и рассудительным человеком. Но все вместе они как-то сразу резко тупели.

Полковник еще раз убедился в правильности собственных предчувствий, когда спустя месяц пропали еще трое рядовых. И опять — не новобранцы, а почти что настоящие «деды», прослужившие каждый по полтора года.

И испытал легкое облегчение в стиле «не было счастья, да у соседа корова сдохла», когда узнал, что из других частей, дислоцированных в Дагестане, также пропадают не только солдаты, но даже и офицеры.

Теперь его было бы трудно обвинить в том, что похищения военнослужащих — это только его собственная проблема и недобработка.





Мищенко.


«Нет ничего более постоянного, чем временные трудности». Олегу постоянно вспоминалась эта народно — советская мудрость.

Свою личную комнату в офицерском общежитии первого городка он так и не получил. Да если честно, то уже и не хотелось. Олег вполне привык к жизни на съемных квартирах, и больше никаких неудобств не испытывал. Наоборот, теперь ему казалось, что это гораздо удобнее. Отсюда его не так-то легко было вызвать в часть — он мог просто «послать» посыльного в пешее эротическое путешествие, и строго — настрого наказать, чтобы он больше его не беспокоил. Как правило, второй раз посыльный уже не появлялся.

Мартышка намекнул ему, что он ведет себя как позорный «пиджак», но Мищенко прямо ответил ему, что плевать он хотел на подобные намеки. Он поступает так, как ему хочется. А чрезмерно усердствовать на службе не собирается. Ему и так уже все обрыдло. Мартышка, который как раз таки, наоборот, в данный момент старался выслужиться, чтобы рвануть вверх по карьерной лестнице, только покачал головой.

Летом 97-го года Мищенко снимал комнату в двухкомнатной квартире в пятиэтажном доме по улице Айвазовского.

Жилище для него было очень удобным во всех отношениях. Хозяйка в его дела не вмешивалась совершенно. Все, что от него требовалось, регулярно платить за квартиру. Комната было просторной. Места хватало и для кровати, и для шкафа, и для телевизора с видеомагнитофоном. И еще оставалось много ни чем не занятого пространства.

Купаться можно было в ванне — хозяйка не возражала. Правда, вода подавалась не часто, и нужно было караулить ее подачу, и набирать ведра с водой заранее. Но такая ситуация была почти по всему городу, так что считать это за неудобство было бы глупо.

Вообще-то, Олег чаще всего обмывался в части — в душе офицерского общежития, поэтому на эти мелочи он внимания не обращал.

Зато с квартиры было очень удобно добираться до службы.

Нужно было спуститься с третьего этажа, пройти через двор, затем — вниз по улице до первого большого перекрестка, и, повернув налево — до первого КПП. Впрочем, парк первого городка был еще ближе, так что, при необходимости, можно было пройти в часть и через КТП.

Удобная, хорошо освещенная дорога позволяла без особых трудностей добраться до дома после офицерской попойки, даже если идти приходилось на «автопилоте». Однако стоило заметить, что в последнее время, после того, как стали пропадать солдаты, написаться до включения «автопилота» Олег не рисковал.

«Начнешь выпивать в канцелярии в казарме, а очнешься утром в зиндане», — думал Мищенко, и эта мысль заставляла его пропустить лишний раз стакан с водкой или вином.

В общем, своим нынешним жильем Олег был доволен, тем более что ему вполне официально доплачивались «квартирные».

Однако в августе хозяйка, несколько смущаясь, но, тем не менее, очень твердо, попросила его с квартиры съехать. От такой новости Олег пришел в большое недоумение, а потом разозлился. Он потребовал объяснений. Хозяйка не стала играть в Штирлица, а прямо объяснила, что у ее дочери случилась семейная катастрофа, она вынуждена уйти от мужа, имея на руках двух детей, и поселиться ей кроме как в этой квартире, больше негде. Конечно, деньги, которые платит товарищ офицер, совсем сейчас не лишние, но жить вчетвером в одной комнате они не могут. Он должен их понять.

Олег ничего понимать не хотел. Он долго ругался, и все искал взглядом хоть что-нибудь, что можно сломать, выпуская пар, но без особых последствий.

Ему было глубоко наплевать на дочку хозяйки, на ее детей, и тому подобное. Он просто очень четко представлял, что ему придется искать новую квартиру. И насколько он помнил, все известные ему съемные адреса вокруг первого городка уже заняты. А искать жилье в других районах города ему очень сильно не хотелось.

Тем не менее, съезжать пришлось. Так как времени ему предоставили совсем ничего, то искать новое жилье нужно было в авральном порядке. Пару тяжелых дней Олегу казалось, что ему вообще придется перебираться непосредственно в казарму. А именно — в канцелярию. Находясь там, он думал не о текущих делах, а о том, куда поставить кровать, и как разместить в этом небольшом помещении все то многочисленное барахло, которые, как ни странно, успело накопиться за время его службы в Махач-Юрте. И служил он здесь, казалось, не так уж и долго, и ничего такого не покупал… А вот подишь ты! Добра оказалось столько, что разместить негде!

К счастью, до такого ужаса дело не дошло. Один слабо знакомый «пиджак» между делом сообщил ему, что съезжает с квартиры, и она пока еще никем не занята. Жилье было совсем не так близко, как хотелось бы Мищенко, но на данный момент других предложений просто не было. И пришлось хвататься за это.

Бывшая хозяйка была несказанно рада такому повороту дел. Ее дочь с детьми уже приехала, и они пока теснились в одной единственной свободной комнате.

Хозяйка еще долго извинялась перед Мищенко, но он ничего в ответ не сказал. Только, молча, собирал и упаковывал свое барахло.

В результате, буквально на следующий день он выпросил у начштаба служебную машину, взял из своего подразделения десять человек бойцов, и за один раз перевез все свои вещи на новую квартиру. Некая старушенция сдавала комнату с отдельным входом в частном доме. Никаких других положительных черт в этом новом жилье Олег не нашел, но отдельный вход ему очень понравился.

При перевозке один из бойцов ухитрился уронить коробку с магнитофоном. Олег пришел в ярость, и надавал ему пенделей. Всем остальным он раздал по пачке дешевых сигарет, а этого удода предупредил, что сейчас он проверит магнитофон, и если тот не будет работать, то закопает его — удода — прямо здесь на месте, не отходя от кассы.

Магнитофон заработал, и боец расслабился. Тогда Олег отдал и ему заранее приготовленную пачку табачной отравы, и отпустил всех с богом. При этом еще пошутил:

— Передвигайтесь по городу осторожно, а то пропадете вместе с машиной! Хрен с вами, но за машину я отвечаю.

Бойцы уехали, а Мищенко принялся обустраиваться. Он отпросился на весь этот день и на ночь. Так что можно было не торопиться.

В первую очередь Олег поставил и настроил телевизор, и под убаюкивающий голос дикторши в новостях принялся развешивать в шкаф одежду, расставлять обувь, пристраивать посуду, бытовую технику и тому подобные вещи.

К вечеру он внес аванс зашедшей посмотреть, как устроился новый постоялец, хозяйке, а когда она ушла, включил видеомагнитофон с новым американским боевиком. Боевичок был настолько «интересным», что Олег и сам не заметил, как уснул.

Проснулся он от грохота. «Где-то что-то взорвалось», — сразу мелькнуло в голове. — «Опять на какой-то городок или парк напали»?

Олег задумался, стоит ли ждать посыльного, или, не дожидаясь никого — мчаться в часть самому? Однако больше никаких таких звуков — разрывов, стрельбы, или чего-нибудь похожего — не было. «Странно», — подумал Олег, — «похоже, я ошибся». Все равно, какое-то тревожное чувство оставалось. Тем более, что где-то далеко явно слышались звуки сирен — то ли милиции, то ли скорой помощи, то ли пожарных.

Спать уже не хотелось. Мищенко прокрутил кассету назад — до того места, где он уснул, и успел посмотреть тупой американский мордобой еще минут пятнадцать, как в окно застучали.

— Товарищ старший лейтенант! Тревога!

Олег выскочил на крыльцо в одних трусах.

— Что случилось? — спросил он.

— В городе какую-то пятиэтажку взорвали! Надо завалы разбирать!

— Подожди меня здесь, — быстро ответил Олег. — Или тебе еще кого оповещать?

— Нет, вы последний, — ответил запыхавшийся боец. Было видно, что он бежал бегом.

— Хорошо, я сейчас оденусь за пять минут, и пойдем в часть вместе.

И вот когда они вдвоем уже выдвигались к части, им очень отчетливо стали слышны сирены сразу большого количества машин. Теперь у Олега не было сомнений, что там наверняка есть и скорые, и милиция, и пожарные.

Через КПП Мищенко проскочил, можно сказать, бегом, но уже на этом пункте ему сказали, что всех командиров рот и батарей срочно ждут в штабе батальона.

Поэтому вместо того чтобы отправиться в свою казарму, Олег сразу развернулся в другую сторону — в сторону штаба.

В канцелярии начштаба было полно народу и очень шумно. Но когда кто-то увидел вошедшего Мищенко, то все как по команде повернулись в его сторону и вытаращили глаза.

— Чего уставились? — довольно грубо спросил Олег. — Что вы все так на меня смотрите? Я что — без штанов пришел?

— А мы думали ты квартиру в этом доме снимал… И сегодня там был — дома… — сказал заместитель начальника штаба.

Олег продолжил мысль за него:

— И вы думали, что я там и накрылся? Я только сегодня днем вещи со старой квартиры перевез…

— Так что, — внезапно сообразил он. — Так это мой старый дом взорвался? Ну, в смысле, где я вчера еще жилье снимал?

— Ага, он самый, — подтвердил Мартышка.

— Так, прекратите базар! — закричал начштаба, единственный человек, который не обратил на появление Мищенко никакого внимания. — Сейчас командиры рот берут весь свободный личный состав и выдвигаются на улицу Советскую — на разборку завалов. Там могут быть живые, а техники, разумеется, ни хрена нет. Так что большую часть работы нужно сделать хотя бы вручную. И очень срочно — там люди умирают…

Когда Мищенко со своими бойцами прибыл на место, его сразу перехватил какой-то важный и пузатый милицейский чин.

— Сколько у тебя людей, — спросил он отрывисто.

— У меня двенадцать человек, не считая меня.

— А инструменты у вас хоть какие-то есть? Голыми руками тут много не сделаешь.

— У нас есть три лома, и шесть лопат. Чем богаты…

— Хорошо, сами выберете себе участок и начинайте работать. Разбирайте камни, арматуру, ищите живых и мертвых. И, кстати, документы тоже собирайте, какие будут попадаться — типа паспортов. Потом разбираться будем, кто тут был, или хотя бы мог быть…

Впоследствии Олегу казалось, что он уже не сможет забыть эту ночь никогда. Чернота ее разрывалась светом прожекторов. По развалинам шныряли специально обученные на поиск людей собаки. Была масса мужчин и женщин, которые рыдали, выли, кидались к развалинам — это собрались родственники тех несчастных, кто жил в этом доме. Они, правда, если честно сказать, только очень мешали.

Вокруг действительно работала масса народа, и работала старательно, но пока удавалось находить только трупы. Карет скорой помощи было много, но до сих пор заняться им было, к сожалению, абсолютно некем.

Хотя нет, не совсем. Появились пострадавшие среди спасателей: кому-то уронили большой камень на ногу, так что даже сломали пальцы стопы, а несколько человек таким же примерно образом повредили себе пальцы на руках.

Бойцов подгонять не приходилось. Они явно прониклись случившейся бедой, и работали упорно, почти молча, и практически без перекуров.

Олег очень надеялся найти «своих» — бывшую хозяйку, ее дочь и детей. И еще ему было совершенно непонятно, почему взорвали именно этот дом. Первое, что ему пришло в голову — «сработали» не местные.

Дело в том, что юридически, действительно, когда-то этот жилой дом относился к воинской части, и там, по идее, должны были жить офицерские семьи. Однако уже с 93-го года офицеры начали в массовом порядке отсюда съезжать, а дом заселялся местными жителями, которые к военным порой вообще никакого отношения не имели. Как, например, совершенно точно знал Мищенко, в его «бывшем» подъезде из военных жила только одна семья — и то, одного «закоренелого» прапорщика из местных.

Не знать всех этих тонкостей могли только люди, знакомые с юридическими воинскими документами, но совершенно не представлявшими себе реальное положение вещей.

«Приехали, нашли по адресу, заложили взрывчатку, взорвали», — думал он. — «А кого взорвали-то?… Сволочи!».

Разборка завалов продолжалась, уже утром прибыли спасатели из Москвы. Наконец-то, подошла специальная техника. Для Мищенко же утром работа закончилась. И его, и его бойцов отправили отдыхать. Тем более что обычное несение службы никто не отменял, а вечером подразделению нужно было заступать в караул. Начальство разрешило тем, кто провел ночь на разборе развалин, хотя бы отоспаться днем.

Но это все текучка. Мелочи…

Олега мучило другое. То, что за всю ночь они не обнаружили ни одного живого человека. Мертвецов находили, да. Нашли женщину, нашли старика, нашли маленького ребенка. Все переломанные, в крови… Олегу раньше казалось, что после Чечни удивить или напугать его чем-то будет весьма трудно, но как выяснилось этой ночью, он был о себе слишком хорошего мнения.

Картина мертвого ребенка так и стояла у него перед глазами. Его не тошнило, как это часть показывают во всяких телевизионных боевиках и детективах. Ничего подобного он не испытывал. Но картина эта никак не хотела уходить у него из головы. Она закрывала собой весь обычный мир, и Мищенко начинало казаться, что весь этот мир — гадость, раз в нем так запросто и так ужасно погибают маленькие, ни в чем не виноватые дети…

Разбор завалов продолжался еще несколько дней, но ни одного живого человека найти так и не удалось.





Карабасов.


Полковнику уже не первый раз снилось, что его поджаривают на сковородке. Он только кричал во весь голос: «За что?!», но зловещие тени упорно заталкивали его обратно, и поддували пламя. От таких снов Карабасов просыпался в мокром поту, и долго не мог заснуть. В голову лезли всякие черные мысли — о том, что он уже далеко не молод, что сколько не живи — все равно смерть придет — рано или поздно, и прочие подобные ужасы, от которых ночью не застрахован ни один человек.

Впрочем, неприятные мысли сплошным потоком лезли в голову и днем. Ситуация вокруг города и воинской части явно накалялась. Уже были и обстрелы, и нападения, и похищения. Теперь вот — взрыв жилого дома.

Ситуация наэлектризовывалась. Что дальше?

Полковнику как-то пришло в голову, что до сих пор в части еще не выкрали ни одного офицера. А ведь это гораздо более лакомый кусок, чем простые солдаты. То, что пока этого еще не произошло в Махач-Юрте, вовсе не означало, что это не произойдет в ближайшем будущем. Скорее, именно этого и следовало опасаться.

Карабасов вновь организовал офицерское собрание. Просто не нашел ничего лучшего, чем еще раз предупредить всех о бдительности. Все, что он мог сейчас сделать — сказать об этом лично.

Правда, собрание получилось бурным, и не совсем таким, как планировал его полковник.

Он начал речь с призыва к усилению личной бдительности, перечислив все те неприятности, которые обрушились на часть за послевоенной время… Но потом его опять не совсем корректно прервали уже начавшим набивать оскомину вопросом.

Встал майор Данилевич, и спросил:

— Когда, наконец, разрешат офицерам иметь при себе круглосуточно личное оружие?

Майор Данилевич проживал в Махач-Юрте один. Свою семью он уже давно отправил на историческую родину в Белоруссию — в город Кобрин. Жена с двумя детьми на руках тряслась за жизнь мужа и раз в две недели регулярно присылала ему письма с просьбой уволиться и воссоединиться с семьей.

«Зачем тебе все это надо? — спрашивала она. — Пусть москали сами разгребают свое дерьмо. Тебе-то что? С тобой там может случиться все что угодно. Что мы тогда с детьми будем делать?».

Майор Данилевич, в принципе, был согласен с ней, но его пока еще останавливали два обстоятельства.

В этой части, в отличие от многих других, заработную плату выдавали все-таки регулярно. На эти деньги он мог содержать и себя, и свою семью.

Кроме того, майор не мог себе представить, как это он просто так все возьмет, и бросит? Просто соберет вещи, и уедет в Кобрин? Вообще-то, строго говоря, если смотреть с практической стороны, в этом не было бы ничего невозможного. Другая страна. Российский паспорт он не получал, кроме удостоверения личности офицера у него вообще ничего не было. Поэтому он мог, наверное, приехать в Белоруссию, прописаться по месту жительства жены, и претендовать на получение белорусского паспорта. И гори все огнем!

Однако Данилевич не был уверен в том, что все это будет так легко и просто, и перед ним маячила неприятная перспектива остаться на какое-то неопределенное время не только без денег, но и без перспектив — если бы его легализация на территории Республики Беларусь затянулась.

И, наконец, немного удерживали на месте службы остатки «совкового» менталитета — то, что раньше именовалось «офицерской честью».

Тем не менее, майор серьезно, безо всяких шуток, опасался здесь за свою жизнь. Вообще-то, он и так носил при себе на всякий случай лимонку. Но пистолет, да еще официально — это было бы гораздо лучше.

— Я не могу этого разрешить, — устало сказал Карабасов. — У меня нет таких полномочий. Наверху считают, что с оружием вы будете еще больше подвержены опасности нападения. Хотя бы для того, чтобы отобрать у вас это оружие.

— А то, что без оружия нас можно как цыплят тепленькими брать — это их не волнует?! А оружия в Чечне столько оставили, что там теперь нет никакой надобности гоняться за каждым отдельным пистолетом. Вообще-то, товарищ полковник, по нынешним расценкам офицер в Чечне стоит гораздо больше какого-то там «макарова».

— Нет, — снова замотал головой Карабасов. — Ничего не могу сделать. Нельзя. Еще раз предупреждаю — не ходите по одиночке в город. А в идеале — вообще лучше за пределы части не выходите.

— У нас с таким пацифистским подходом, — не умолкал не на шутку заведшийся майор, — скоро будут прямо в часть приходить, выбирать кого им надо, и уводить с собой — как баранов.

— Вы не заговаривайтесь! — заорал взбешенный Карабасов. — Выше дело — нести службу. У нас сейчас война закончилась. Нам никто не разрешит оружием размахивать! Тут и до провокаций недалеко!

В общем, он и сам понимал, что говорит какую-то чушь, но ничего умного в голову не приходило, и он уже очень жалел, что затеял это ущербное собрание, и быстро его закрыл.

Офицеры расходились злые. Обычного смеха и беззаботного шума как-то и не было.

Данилевич уже на девяносто процентов был готов бросить здесь все к чертовой матери и переехать на ПМЖ в Белоруссию.

«Разгребайте сами свое дерьмо! Жена права. Дети и жизнь дороже!» — думал он, проходя через двери на улицу.





Мищенко.


«Человек такая скотина, что ко всему привыкает».

Вот и Олег уже как-то и приспособился к послевоенной жизни в Махач-Юрте. Служба наладилась, времени на самого себя у него стало оставаться больше. Деньги — худо — бедно — выплачивали, и стали даже появляться какие-то запасы наличности.

Последнее время не было и ничего угрожающего. Ни похищений, ни взрывов, ни обстрелов. Так что потихоньку, почти непроизвольно, но и офицеры, и личный состав начали расслабляться.

В жизни у Олега — живой все-таки человек — появилась постоянная подруга. Ничего похожего на любовь Мищенко к ней не испытывал, но она ему нравилась, а никого другого на горизонте все равно не наблюдалось.

Девочка была из местных русских. А потому из дома без сопровождения не выходила. Если им нужно было встретиться, то Мищенко шел к ней домой, и забирал с согласия родителей. Те, впрочем, никогда не возражали. Наверное, как думалось Олегу, они надеялись, что он женится, и заберет ее отсюда. Никогда, правда, вслух ничего подобного ни отец, ни мать не говорили, а Мищенко пока никаких намеков на это и не давал. Так, ничего особенного — прогулки, кафе, рестораны. Ну, поцелуи. Тащить ее в постель, Олег, честно говоря, еще побаивался. Он чувствовал, что тогда вопрос о женитьбе встанет очень серьезно. Тут нравы другие, и списать это дело на кого-то другого в случае чего, просто так не получится. И уехать из города в случае неблагоприятного развития событий никакой возможности не будет.

А Олег, чего греха таить, все надеялся, что ему повезет, и его, наконец, куда-нибудь переведут. Все-таки, уже май 98-го года, и он, пожалуй, в этом городе явно задержался. Пусть теперь другие тут мучаются. А его надо бы куда-нибудь в более спокойное место.

Вот и Мартышка уже прямо начал намекать, что у него наклевывается что-то в Волгограде. Олег упал был ему на хвост, если бы можно было. Но хитрый Мартышка намекать-то намекал, но вот дальше намеков дело у него не шло. И это Олега очень злило.

Сегодняшний вечер был вообще неприятным.

Сначала выяснилось, что его хитрый взводный-симулянт в очередной раз удачно сымитировал некое заболевание, и теперь в караул ставить некого — хоть сам иди. Что, видимо, и придется сделать.

На память себе Олег сделал зарубочку, что нужно этого взводного, когда он выйдет-таки на службу, зажать один на один в каптерке, и набить морду. Что-то тот стал слишком много себе позволять.

Потом выяснилось, что прохудился ботинок. Обувь стали делать совсем некачественную. «Теперь придется менять подошву», — подумал Олег. Пока же Мищенко приходилось щеголять в старых берцах, которые он не любил — они натирали ему ноги.

Ну и, наконец, из-за незапланированного наряда пришлось отложить вечернюю встречу с подругой.

До развода и караула еще оставалось много времени, а тащиться в часть не было никакого желания. Олег отправился в небольшое, не так давно открывшееся корейское кафе, совсем недалеко от его места жительства.

На улице было, можно сказать, даже и жарковато, но в кафешке — значительно прохладнее. Олег уселся около окна, посмотрел меню, сделал подошедшей официантке заказ, и принялся ждать. Обычно здесь с заказами не задерживали, поэтому на долгое ожидание Мищенко не настраивался.

В противоположном углу сидели два парня и две девчонки из местных, у них на столе стояло пиво, над чем-то они громко смеялись, но понять, что там смешного, было совершенно невозможно, потому как они говорили на одном из местных наречий. Сначала невозможность понять то, о чем говорят люди буквально рядом с ним, особенно в первый год службы, сильно раздражала Олега. Потом он, конечно, привык. Хотя все равно — саднило.

Заказ что-то запаздывал, и Олег, дожидаючись, даже слегка приснул. Краем глаза он, правда, заметил, что в кафе к корейцам зашел кто-то еще. Кто-то из вошедших даже показался ему смутно знакомым.

Что-то такое неприятное. Причем это было давно. Но было именно здесь.

Три мужика — один бритый, двое бородатых, направлялись, тем временем, в его сторону. «Вот, еще не хватало», — брезгливо подумал Мищенко. — «Сейчас за соседний столик усядутся, все настроение испортят. Будут тут рядом гоготать на своем тарабарском».

Но они не остановились, и вообще, видимо, не собирались никуда садиться. Они прямо направились к старшему лейтенанту, двое на ходу вытащили пистолеты, направили их на Олега, а тот самый — смутно знакомый, с сильным акцентом приказал:

— Вставай, поехали.

И тут Мищенко его вспомнил! Это был тот самый кадр, с которым ему пришлось драться в «Доме с привидениями» в самом начале его службы в Махач-Юрте.

Олег был и так крайне ошарашен, а это воспоминание вообще его добило. Он как-то сразу понял, что это не ошибка, не шутка, а дело крайне серьезное.

— Ты сам встанешь, или тебе помочь? — прошипел абрек.

Молодежь в углу обернулась на шум, но один из бородатых повел туда пистолетом, и там сразу установилась мертвая тишина.

Олег пребывал в прострации. Этого просто не могло быть! Среди белого дня, прямо на глазах у людей, в светлом чистом кафе… И его вот так просто заберут и уведут? Впрочем, Мищенко успел подумать, что зря он надеется на других людей. Никто и слова не скажет, может быть, вообще промолчат о том, что здесь произошло, и никто ничего не узнает. Зачем им ввязываться в это смертельно опасное дело? И еще — да с чего он взял, что все те, кто сидит сейчас в кафе, или работает за стойкой — на его стороне? Вполне возможно, что они как раз на стороне этих — как сочувствующие.

Еще, параллельно этим соображениям, в черепной коробке метались какие-то мысли о спасении. Как-то куда-то отпрыгнуть — в окно, например; напасть на них самому — ухватить одного и закрыться им… Но кроме сумбура, ничего действительно стоящего в голову не приходило. А поверх всей этой мешанины мыслей как заголовок никуда не исчезала и заслоняла все одна — самая главная.

«Если я сейчас не выполню их требование, они меня пристрелят прямо тут»!

Что им, бородатым? Для них человеческая жизнь вообще ничего не стоит.

Мищенко медленно поднялся. Ему приказали пройти вперед. Он сделал несколько шагов, один из бородатых оказался у него за спиной, и тут в голове у Олега раздался взрыв, и он мгновенно вырубился…

Очнулся старший лейтенант не скоро — было страшно неудобно: тесно, душно, чем-то воняло, страшно болела голова. Мищенко разлепил глаза, но ничего не увидел. Они были плотно завязаны какой-то вонючей тряпкой. Впрочем, особо напрягаться, и соображать, где он оказался, Мищенко не пришлось — и ежу было понятно, что это багажник.

Во рту старшего лейтенанта торчал кляп. Вставили его качественно, так что как ни старался Олег выплюнуть затычку — у него ничего не получалось. Ноги и руки были связаны так, что уже и не чувствовались. На мгновение мелькнула даже страшная мысль — что у него их уже и нет. Однако Мищенко решил, что вряд ли они стали бы транспортировать куда-то обрубок вместо человека. Да и кровью он мог истечь по дороге.

Где-то снаружи заговорили. Говорили не по-русски. О чем? Зачем? Кто с кем? Этого понять было невозможно.

Может, это пост ментовской? И есть смысл издать какой-нибудь громкий звук? Хоть как-то и чем-то! И есть шанс…

А если наоборот? Если уже приехали на место? Услышат, достанут. И тогда точно искалечат. Или убьют. Хотя убьют вряд ли. Зачем везли? Чтобы убить?

Здесь, в этом багажнике, на краю гибели, Олег по-настоящему понял, как он хочет жить! Что все остальное — деньги, чувства какие-то, карьера и прочее, прочее, прочее — все чушь. Главное — жизнь! Нужно сделать все, чтобы выжить. Будет он — Олег — жив, всего добьется и достигнет. А нет… И ничего не будет…

Крышку открыли, Мищенко подняли, и швырнули, как мешок, на землю. Олег снова ударился головой, и опять потерял сознание. Очнулся от запаха нашатыря.

Перед самым лицом сверлили его глаза того самого абрека, которому он когда-то не хило врезал в прошлой жизни — в гостинице «Дом с привидениями».

— Вспомнил, — утвердительно сказал абрек. — Я же тебе обещал, что тебе это даром не пройдет.

Глаза исчезли, а потом Олега снова начали бить. Иногда удар был не особо сильным — терпимым. Иногда попадал настолько неудачно, что от боли, казалось, должна была наступить смерть. А может, уже и не казалось. Может быть, и должна была бы наступить.

— Э, ты что делаешь? Его зачем сюда привезли? Чтобы ты его убил?

К месту экзекуции быстро подошел кто-то новый. И Олега бить перестали. Он осторожно приоткрыл глаза, и увидел, как молодой, стройный бородач оттаскивает перекошенного от злости абрека в сторону.

Тот, в запале, размахнулся… Бородач отшатнулся, и так взглянул на абрека, что тот как-то сразу переменился в лице.

Бородач что-то прошипел, потом размахнулся, и ударил абрека в лицо. Тот только утерся. Тогда бородач ударил его с другой стороны. Абрек поклонился, и попытался уйти. Бородач снова прошипел ему что-то в спину, и абрек явно поник.

«На начальство руку поднял», — понял Олег.

Бородатый повернулся к нему.

— Русский, — сказал бородач, наклонившись к Мищенко, — я спас тебе жизнь. Этот дикарь убил бы тебя. Теперь ты мой должник. Помни об этом.

Он замолчал, но продолжал стоять, наклонившись, и буравил Олега черными как уголь глазами.

Мищенко через силу кивнул, и только тогда бородач выпрямился.

— Слушай меня, русский. И с тобой будет все хорошо.

По-русски говорил бородатый с заметным акцентом. Правда, акцент у него был мягкий, приятный, не такой мерзкий, как у абрека. Впрочем, ничего удивительного. Гораздо приятнее ведь слушать голос человека, который спасает тебя от расправы, чем того зверя, который мечтает тебя убить.

«Выжить! Выжить любой ценой! А там будет видно…».

Подошли люди, смеющиеся, посмотрели на Мищенко с веселым презрением, сказали — «Вставай» — и повели за собой. Олег шел, не сопротивлялся. Даже просто идти ему было трудно: ноги болели, не слушались, подгибались. Болела спина, тупо ныло с обоих боков. По-прежнему болела и кружилась голова. Но Мищенко шел. Он чувствовал, что если упадет, то конвоиры все-таки изобьют его. И бородатого «спасителя» нигде не было видно.

Олег думал, что сейчас его бросят в яму, тот самый легендарный «зиндан», о котором все столько наслышались. Но его туда не бросили. Мищенко отвели в темное, сырое, но все же, надземное помещение. В нем даже были узкие окна, заделанные железными решетками.

Офицера втолкнули туда, и дверь за ним закрылась.

В темнице никого не было. И ничего не было. Голый цементный пол, и каменные стены. Даже потолок был сделан из камня. Ни руки, ни ноги Олегу на связали. Видимо, никто его здесь не боялся, и в то, что он убежит, никто не верил.

Все это вместе взятое, вселило в Олега некоторую надежду. Сначала он с ужасом думал, что его убьют сразу. Потом появилась робкое соображение, что нет смысла его тащить куда-то в багажнике, чтобы просто убить, если это можно было сделать прямо в момент похищения.

Теперь же, когда его не разрешили бить и калечить, он решил, что убивать его никто не будет, калечить тоже, а будут его беречь для какого-нибудь обмена. Или для выкупа.

Правда, конечно, тревога не оставляла, и чувствовал себя старший лейтенант настолько скверно, что даже описать это не представляется возможным…

В течение двух дней почти никто не приходил. Принесли только ведро, сказали, что туда можно опростаться. Ведро забирал какой-то тощий грязный оборванец. Видимо, как подумал Олег, кто-то из рабов.

Кормили раз в день. Приносили хлеб, какую-то мутную похлебки, где различимо плавали только кусочки фасоли.

Безрадостно Мищенко смотрел на оставленную пищу. Но жрать хотелось очень — очень сильно. Преодолевая себя, Олег начал есть, а потом сам не заметил, как увлекся, и съел все до дна. Даже захотелось добавки, но рассчитывать на это было невозможно.

На третий день в каменную темницу зашли трое. Уже знакомый Мищенко молодой бородач, и двое — среднего возраста. Лица у этих двух были злые и недовольные. Молодой, наоборот, почему-то улыбался. Он показал им Олега, о чем-то они еще поговорили по своему, и ушли. Мищенко услышал, как за дверью несколько раз щелкнул замок. Или даже замки.

Потом были еще целых две недели, когда ничего не происходило. Так же приносили и относили ведро, также плохо кормили. Казалось, что про Олега забыли. Это его, конечно, радовало… С одной стороны.

А с другой… «Не получится ли так», — думал Мищенко, который был далеко не дурак, — «что это относительно спокойное существование закончится для меня очень — очень плохо? Не к добру все это».

Он практически угадал.

Как только истекли эти две недели, так к нему в помещение снова зашли три человека, (но молодого бородача среди них уже не было, и это сразу показалось Олегу крайне дурным знаком), приказали ему встать, сами сели прямо на пол, и один из них, по внешнему виду, самый старший, заговорил.

— Мы тебя, барана, хотели обменять на одного нашего брата. Но твои не согласились.

Мищенко молчал, хотя сердце у него ушло в пятки, и он его там прямо- таки физически ощущал.

— Мы попросили за тебя выкуп. Не очень много, между прочим — так, чтобы отбить свои затраты на тебя. Но твои опять отказались.

Вот в это Олег был готов поверить. То, что государство его кинет, а не бросится к нему на помощь, Мищенко был уверен заранее. Теплилась слабая надежда, что он все-таки ошибается. Теперь, после этих слов она моментально ушла — просто испарилась.

«Кинули! Кинули!» — мысленно вопил Олег, чувствуя, как весь он непроизвольно покрывается липким холодным потом, и как слабеет в ногах.

Троица молчала, и каждый из них по своему пристально рассматривал Мищенко с ног до головы и обратно, как будто что-то прикидывая.

— В общем, — сказал, наконец, старший, — ты нам больше не нужен.

Они вышли. Затем сразу зашли четверо других — молодые, хохочущие. Они не стали раскачиваться и примеряться, а сходу начали Мищенко бить. Они били как будто игрались, развлекаясь, но делали это очень сильно, и без малейшей пощады.

Олег очень быстро упал на пол, и пытался защитить от ударов все самое жизненно важное, сжавшись в комок, и перекатываясь. Впрочем, все это он делал, скорее, инстинктивно, потому что решил, что они забьют сейчас его до смерти. А такая защита только продлевала мучения.

Но в темницу опять кто-то вошел, гаркнул, и избиение прекратилось.

— Расстреляйте его, — было сказано почему-то по-русски.

Олега подняли, еще раз не сильно, но обидно ударив по лицу, и приказали идти своим ходом.

Мищенко, едва передвигая ноги, и, вообще, страшно удивляясь, что он еще, оказывается, после всего этого может ходить, вышел на солнечный двор.

И хотя оба его глаза успели заплыть от ударов, и видел он ими плохо, все же от него не укрылись ни присутствовавшие во дворе женщины, ни гомонящие, и показывающие на него пальцами дети, ни — самое главное — буйная зелень на всю глубину взора, ни голубое небо над головой. Бездонное, покрытое мягкими белыми облаками, и доброе — как в детстве.

«Сейчас я умру», — подумал Олег, и слезу непроизвольно потекли у него из глаз. Правда, ему было уже все равно.

Мищенко указали на невысокую, чуть выше его головы, серую стену, сложенную из необработанных камней, и приказали встать возле нее.

— Как хочешь — хочешь лицом, хочешь — задом, — добавил кто-то, и все громко заржали.

Олег стал к стене лицом. Все-таки ему не хотелось, чтобы они видели его слезы.

Сейчас, как казалось старшему лейтенанту, перед ним должна была бы промелькнуть вся его жизнь. Но этого не было. В памяти всплывало только одно: берег мелководной и неширокой реки, мать и отец сидят на берегу, а он барахтается на песчаном мелководье, и испытывает такое счастье! Такое счастье! А потом он внезапно оступается, проваливается в яму с головой, автоматически закрывает глаза, и уходит под воду. Она затыкает ему уши, и в голове гулко, как барабан, стучит кровь…

Вот сейчас Олег снова нырнет в эту воду, и внешний мир исчезнет, только это будет уже навсегда.

Он снова заплакал, и в этот момент раздалась очередь.

Мищенко ожидал чего угодно — удара, боли, жара… Но не ощутил ничего.

Зато послышался взрыв хохота. Олег медленно, даже как-то опасливо, повернулся. Смеялись все — и боевики, и дети, и женщины.

«Это имитация расстрела»? — сразу мелькнула мысль. — «Или они так прикалываются, а сейчас убьют на самом деле? Или будут так развлекаться несколько раз, а я буду каждый раз ждать смерти и умирать от этого уже заранее»? От последнего предположения, как показалось Олегу, волосы встали на его голове дыбом.

— Эй, русский, — сказал кто-то из стрелявших. — Иди к себе, суши штаны. Мы тебя сегодня убивать не будем пока. Иди — иди, не бойся!

К месту своего заключения Олег шел как в тумане. Его продолжало трясти еще много часов после «расстрела». До этого часа Мищенко был одним человеком, а после — стал совсем другим. Он заглянул, пафосно выражаясь, в лицо смерти. И оно — это лицо — ему совсем не понравилось.

— Боже мой! — ни к кому, кроме себя на самом деле не обращаясь, прошептал Олег вслух, — как же все-таки я хочу жить! Как хочется жить!

Когда на следующий день за ним пришли снова, он бросился на вошедших. Ему казалось, что будет лучше, если его застрелят сейчас, чем опять переживать этот ужас возле стены.

Несмотря на то, что старший лейтенант сильно ослабел за эти дни, дрался он по-прежнему ловко и отчаянно, и тем, кто его пытался скрутить, пришлось туго.

Если бы Мищенко смотрел на происходящее со стороны, то, конечно, заметил бы, что те шесть человек, которые примчались его усмирять, не только не пытаются его убить, но даже бить стараются так, чтобы не искалечить. Но он этого не видел, дрался, как последний раз в жизни, и одного из боевиков сумел-таки отправить в нокаут. Тут примчались еще двое, всей толпой навалились на Олега, скрутили, связали, потом опять притащили к стене, снова поставили его к ней, а потом также «расстреляли». Но на этот раз Олег стоял к ним лицом, и когда пули опять прошли мимо, он плюнул в их сторону.

Один из тех, кто стрелял, побагровел, и когда Мищенко снова тащили назад — в темницу, наклонился к нему, и прошептал:

— В следующий раз я все-таки промахнусь, шакал, и вобью пулю тебе в лоб!

По этой прорвавшейся фразе Олег понял, потом — когда уже лежал пластом на холодном и голом цементном полу, что убивать его пока запрещено, а вот мучить — можно. Но к добру это, или к худу, и что этим добиваются духи, он не знал.

Третьего «расстрела» не было, зато к нему пожаловал тот самый — уже неплохо знакомый молодой бородач. Он, правда, вошел не один. За ним маячили еще двое боевиков с «калашами». Они встали в противоположных углах помещения.

"Боится, что я на него брошусь", — с ненавистью подумал Олег, глядя на вооруженную охрану. Он чувствовал, что на этот раз скручивать не будут, а сразу начнут стрелять. — "Важная, видно, шишка этот бородатый. Хоть послушаю, чего он хочет".

Бородач внимательно рассматривал Олега, как будто видел его в первый раз.

— Меня не было, — проговорил он, наконец. — Я был… в отъезде. По делам. Тебя пытались расстрелять без моего ведома… Что делать? Обменивать тебя отказались. Выкуп не дают. А тебя надо кормить, содержать, охранять. Расходы…

Олег молчал. Что он мог сказать. Очень хотелось пить, но воды ему давали мало. А сейчас ее вообще не было.

— Но я не хочу твоей напрасной гибели, — неожиданно сказал бородач, внимательно смотря в глаза Олегу. — Мы, мусульмане, с уважением относимся к чужой жизни. И мне твоя жизнь вовсе не кажется такой уж никчемной, и ничего не стоящей.

"Сладко поет", — подумал Мищенко, но сердце непроизвольно заныло от появившейся надежды. — "Но вдруг?… Чего он хочет?".

— Подумай, — сказал бородач, и добавил с улыбкой, — разве ты русский?

— Нет, я не русский, — не сразу, но ответил Олег. — Я — украинец. Мои отец и мать — выходцы из Западной Украины.

— Вот видишь! — мягко проговорил, кивнув головой, бородач.

Мищенко показалось, что его ответ собеседника ничуть не удивил. Наверное, он и так это уже знал заранее.

— А ты оказался в русской армии, — укоризненно покачал головой бородатый. — А ведь твои земляки поступили совсем иначе. Они были здесь на нашей стороне. И сейчас многие остались здесь. Это настоящие люди. А вот ты подкачал. Так ведь это говорится по-русски?… Или ты предпочитаешь говорить по-украински?

— По-украински я не говорю, — ответил Мищенко, — понимаю, но говорить не могу. Я вырос в Казахстане, а на самой Украине никогда и не был.

Олег замолчал. Бородач тоже молчал. Молчание затянулось, но, конечно, не Мищенко было его прерывать.

— Все это не важно, — наконец, проговорил бородач. — Ты воевал за русских, и это все меняет. Но я дам тебе шанс. Небольшой шанс — скрывать не буду.

Он опять замолчал. На этот раз Олег решился заговорить первым.

— Какой шанс?

Бородатый как будто очнулся от задумчивости. Даже Мищенко было понятно, что тот играет, и, пожалуй, несколько переигрывает.

Бородач обернулся, и один из его охранников передал ему книгу. Бородатый взял ее, а потом повернулся, и протянул Олегу.

— Это Коран. На русском языке. Ты будешь читать его, а потом я буду приходить сюда, и мы будем беседовать о том, о чем ты прочитаешь. И храни тебя Аллах от того, чтобы отнестись к этому без подобающего почтения. Ты понял?

— Понял, — ответил Мищенко, хотя на самом деле не понял ничего. Но сейчас это было не важно. Важно было то, что пока он будет читать эту книгу, он будет жив. Книга выглядела толстой, и это внушало дополнительную надежду.

— Я приду через три дня, — сказал бородатый.

Олег остался с Кораном один на один.

Мищенко, по правде говоря, не был ни атеистом, ни верующим. Он даже не знал, крещен ли он вообще. Может быть да, может быть — нет. Или родители просто забыли ему об этом сказать.

За всю свою не такую уж и долгую жизнь он никогда не задумывался над этим вопросом, и в помощи потусторонних сил, как ему казалось, совершенно не нуждался. Если же он и упоминал имя Божье, то, как говорится, исключительно всуе. Проще говоря, в выражении "Бог с тобой" бог у Олега был с маленькой буквы.

Так вышло, что в вопросе религии у него в душе царила девственная пустота. И теперь ему предстояло ее заполнить. Не по своей воле.

"Зачем ему это все надо"? — думал Мищенко. — "Блажит бородатый. Ну и пусть. Пока буду жив, а там видно будет".

Олег подошел к окошку, где было намного светлее, и начал читать. Текст для него был сложный.



"Bo имя Aллaxa милocтивoгo, милocepднoгo!

1(2). Хвала — Аллаху, Господу миров,

2(3). милостивому, милосердному,

3(4). царю в день суда!

4(5). Тебе мы поклоняемся и просим помочь!

5(6). Веди нас по дороге прямой,

6(7). по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал,

7. не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших".


Читать было трудно. Многое Мищенко казалось непонятным, бессвязным или вовсе бессмысленным. Но он читал. И старался прочитать как можно больше, потому что понятия не имел, что сделает до сих пор так и не назвавший своего имени молодой бородач, и ему совсем не хотелось, чтобы тот рассердился из-за малого объема прочитанного текста, и обвинил его в лени.

После всех переживаний последнего времени мозг старшего лейтенанта, можно сказать, сильно очистился. И теперь его наполняли строки Корана. Некоторые из них он сам того не особо желая, запомнил наизусть.

Пока он изучал книгу, кормить его стали заметно лучше. Это Олега еще больше обнадежило: стали бы его так хорошо кормить, если бы собирались убить в ближайшее время? Наверняка не стали бы.

На третий день изучения священного текста молодой бородач пришел к Олегу. Вошел он подчеркнуто один, оставив охрану за дверью, и сразу же сказал:

— Я не представился тебе. Меня зовут Мухаммед. Как тебя зовут, я знаю.

Он сам положил на пол коврик, сел на него по-турецки, и начал спрашивать, сколько успел Мищенко прочитать, понятно ли ему то, что он читает, и что он может сказать по этому поводу.

Олег мог только догадываться, каких ответов ждет от него Мухаммед, и поэтому отвечал очень осторожно.

Но Мухаммед вел себя совершенно спокойно, не злился, улыбался, и постепенно втянул Олега в более серьезный разговор.

— Вот, — сказал он. — Это Священная Книга, по которой должны жить, и живут все правоверные мусульмане. Разве есть там хоть что-то, от чего мог бы отказаться разумный и добрый сердцем человек?

Олег, может быть, даже излишне, как ему самому показалось, смело, заметил, что и среди христиан есть хорошие люди.

Мухаммед не вспылил, как того боялся Олег, а с некоторой печалью сказал, что русские сами отказались от Бога.

— Они сами предали его, — проговорил он, и Олег отметил, что бородач как бы отделил его от русских. Если бы он причислил Мищенко к русским, то он сказал бы "вы". — Начиная с 17-го года. Кто разрушил их церкви, кто убил их священников, кто насилием вводил атеизм во всем государстве? Русские сами все это сделали! И поэтому они обречены. Спасения нет для них.

Мухаммед помолчал. Молчал и Мищенко.

— Хорошо, — прервал, наконец, молчание бородач. — Продолжай читать. И я надеюсь, твой дух все воспримет правильно. Я буду заходить. Думаю, часто.

Он и правда, начал приходить к Олегу каждый день. Сначала они беседовали о том, о чем прочитал Олег в Коране за прошедшее после последнего посещения время, причем Мищенко с удивлением и некоторым уважением понял, что Мухаммед знает текст Корана наизусть. А затем они разговаривали просто обо всем.

Бородатый постоянно находил такие темы, в которых ему удавалось выпятить мерзость светского российского государства, и показать насколько лучше и человечнее в этом отношении ислам.

— Есть ли у тебя дети? — спрашивал Мухаммед у Олега.

— Нет, откуда. Я даже не женат, — отвечал тот.

— Понятно… Но ведь ты и так понимаешь, что нельзя убивать собственного ребенка?

— Да, понимаю. А кто убивает-то?

Мухаммед печально улыбался, потом рассказывал Олегу, что такое аборт, затем показывал статистику по России.

— Я могу понять, когда убивают чужих детей. Это ужасно, но объяснимо. Но когда матери убивают своих детей… Что за проклятая страна?! Какое у нее может быть будущее? У нас — мусульман, это в принципе невозможно. Все это написано в Коране. И попробуй только сказать, что Коран — это не добрая и мудрая книга.

Мищенко и не пробовал.

Постепенно, не сразу, но Олег начал признавать правоту своего "наставника". Уж больно все то, что он рассказывал о современной Российской Федерации, было гадко, омерзительно, и не вызывало ничего кроме стыда и боли.

Мухаммед рассказывал про коррупцию, и про то, что военные планы Генштаба, касающиеся войны в Чечне, в штабах сепаратистов узнавали раньше, чем они поступали в войска. О том, что у дудаевцев было современное оружие, которое поступало им прямо с российских заводов, и которого не было у самих федералов.

— Ты представь, рабочий делает оружие, которое продает делец, прекрасно зная, что из него будут убивать ваших же солдат! Причем, может быть, это будет сын этого же самого рабочего!… Ты представляешь себе, отец делает оружие для того, чтобы им убили его сына! За деньги русские готовы продать кого угодно!… Только любят говорить на каждом углу о своем бессребреничестве. А как покажешь такому русскому пачку баксов, и мать родную продаст на органы.

— Ну, не все такие же, наверное, — робко возражал Олег.

— Мне пока еще никто не отказал, — смеялся Мухаммед, и добавлял. — Не стоит их защищать… Сравни. У нас — мусульман — есть шахиды. Люди, которые готовы умереть за свою веру. Много ты таких среди русских встречал? Может быть, были раньше, давно — не спорю. Были, да все вывелись.

Олег молчал.

Потом Мухаммед заводил речь об алкоголизме русских, и спрашивал, много ли он видел пьяных чеченцев?

— Если русский откажется от денег, что, в принципе, маловероятно, все дело только в сумме, то уж за водку он точно отдаст все. Надо лишь немного подпоить, и он сам себя продаст на органы, а не только мать, жену и детей. Разве тебе по пути с этим стадом?

Однажды Мищенко набрался храбрости, и прямо спросил, почему Мухаммед так возиться с ним. Специально, они, что ли, его выкрали?

Бородатый опять засмеялся.

— Нет, — ответил он. — Это совсем не так. Я вообще случайно увидел тебя. Это тот, аварец, очень хотел тебя выкрасть, чтобы мучить тебя, а потом убить. У него на тебя было огромное зло, я не знаю, как в этом случае выражаются русские.

— Они говорят — "имеет зуб", — ответил Олег, в эту секунду сам не заметив как отделив себя от русских.

Мухаммед это заметил, но промолчал.

— А почему? — спросил он.

Мищенко без утайки рассказал, что за конфликт произошел между ним и этим аварцем, и добавил, как бы в пику к утверждениям бородатого, что аварец был пьян, когда начал драться.

Однако, на удивление, Мухаммед не стал защищать единоверца.

— Он не очень хороший человек, — сказал бородатый, — хотя и мусульманин. Полезный, но не хороший. Испорченный. Вот русскими и испорченный… А ты мне понравился. Я подумал, что не стоит отдавать тебя на пустую расправу этому аварцу, когда можно будет спасти твою душу и направить ее на истинный путь… Я ведь не ошибся?

Олег молчал, но когда поднял глаза, то увидел, что Мухаммед явно ждет ответа, и глаза его слегка сузились. Олег быстро сказал:

— Нет, не ошибся.

— Я так и думал, — снова ласково заулыбался бородач. — Я был уверен, что ты меня не разочаруешь. А теперь продолжай читать священную книгу. И подумай над всем тем, что я тебе говорю.

Олег читал, а мысли были далеко. "А может, он и прав, Мухаммед? Что хорошего видел я от российской власти? Она сама — худший враг для своего народа. Никто, никакой враг не нанес столько вреда России, как ее собственное правительство. Зачем тогда я его защищаю? Да и кого вообще стоит защищать в этом мире?".

— За что вы сражаетесь? — спросил Олег сразу, как только бородач вновь появился у него в темнице. — Зачем вы ведете эту войну? Для чего вам все это нужно?

— Коран учит, — сказал Мухаммед, — что мы должны нести свет веры в этот мир. Власть в России разлагает людей, губит их души. Мы должны спасти, для начала, хотя бы единоверцев. Мы хотим сделать так, чтобы женщина вернулась на то место, которое уготовил для нее Аллах. Мы хотим, чтобы в мире рождались все дети, которых Аллах дарит людям. Мы хотим, чтобы у людей был чистый, светлый разум, и чтобы все люди, соединенные в одной вере, любили друг друга. Это очень благородные цели… А то что приходится убивать… Так ведь это война, здесь ничего не сделаешь. Милосердие к побежденным можно показывать только после победы.

— Ты не чеченец, — наполовину утвердительно, наполовину вопросительно сказал Мищенко.

— Разумеется, нет, — снова улыбнулся Мухаммед. — Я родился и вырос не здесь. Но это не имеет никакого значения. Мы — мусульмане, братья. Подумай, не хочешь ли ты присоединиться к нам?

Предложение прозвучало внезапно, хотя Олег давно уже готовился к чему-то подобному. Он довольно долго молчал, а потом все же сказал через силу:

— Я не хотел бы убивать русских.

Слова падали тяжело, как гири.

— А причем здесь русские? — неожиданно ответил Мухаммед, и Олег поднял на него изумленные глаза.

— Разве русскими управляют русские? Ничего подобного! Это евреи управляют русскими. И если они этого не понимают, тем хуже для них! Мы избавим их от власти евреев, и пусть тогда делают что хотят! Ты же не против этого!

Мищенко кивнул.

— И потом зачем сразу думать так. Я понимаю твои чувства. Вчера ты сражался в их рядах, а сегодня — против? Это трудно, я понимаю. Но вовсе нет в этом необходимости. Есть много других мест, где нужно бороться за ислам. Вот, скажем, такие опытные, обстрелянные офицеры, как ты, очень пригодились бы палестинскому народу. Он ведет тяжелую борьбу с Израилем. Ты ведь не станешь мучиться совестью, если тебе придется воевать с Израилем?

Олег сглотнул. Он согласно кивнул головой.

(Конечно, Мухаммед лгал. Такой агент, как этот бывший старший лейтенант был очень нужен ему именно здесь — в России. Какой толк был бы с него, если вдуматься, там, где он не знает языка? Не знал ни местных особенностей, ни правил, ни тонкостей обстановки?… Но надо же было дать увязнуть, для начала, хотя бы коготку? "Коготок увяз — всей птичке пропасть"! Пусть согласиться на таких условиях, а там втянется, и дело пойдет. Никуда не денется. Главное, первый толчок).

— Подумай, брат!

Бородач впервые употребил это слово в отношении Олега. И это было, как понял Мищенко, не зря.

— Присоединяйся к нам!… И помни, мы не можем тебя выпустить отсюда… Я не могу. Не я тебя привез сюда, потому не имею права… И еще вспомни — ни выкуп за тебя никто не захотел дать, и на обмен никто не согласился. Подумай хорошенько!

Мухаммед ушел. Мищенко надолго задумался. Он механически перебирал страницы Корана, смотрел на них, не понимая смысла написанного.

Выбор был простой. Или умереть здесь, тут иллюзий не было. Или примкнуть к ним, уехать куда-нибудь на Восток. Но ведь это выигранная жизнь, и время! А если он будет жить, то, возможно, найдет способ выкрутиться. Сбежать, может быть… да мало ли! Только у мертвых нет вариантов.

Олег представил себя мертвым… И решился.

Три дня он ждал Мухаммеда. Он попросил охранника позвать его, но тот промолчал, а потом сказал, что Мухаммеда никто не зовет. Тот сам приходит, когда считает нужным.

А Мищенко уже и места себе не находил. Он сделал выбор, но теперь его почему-то никто не хотел слушать. Ему казалось, что это огромное событие! Но теперь понял, что это событие только для него, а для окружающих обычное, рядовое дело.

Это сначала смутило его, а потом, почему-то, наоборот, примирило с тем, что он собирался сделать. За эти три дня он нашел тысячу аргументов, и тысячу оправданий тому. Все они были весомы, и весьма убедительны.

Когда Мухаммед, наконец, появился, Мищенко не стал долго ждать, а почти сразу проговорил, как только бородач переступил порог:

— Я согласен.

— С чем? — удивился Мухаммед.

Олег смутился, закашлялся.

— Я согласен примкнуть к вам, и я согласен воевать за вас, куда вы меня отправите — на Ближний Восток, или еще куда. Я готов.

Бородач засмеялся, и похлопал Олега по плечу:

— Я знал, что ты сделаешь правильный выбор.

Потом наступило молчание. Легкая тучка будто набежала Мухаммеду на лицо. Он слегка нахмурился.

— Только Олег, тебе нужно будет сейчас кое-что сделать, чтобы доказать свою решимость.

— Я догадывался, — ответил Олег.

— Тем лучше. Ну, идем.

И бородач указал Мищенко следовать за собой. Олег несколько нерешительно двинулся за ним. Он вышел за порог, и на несколько секунд замер. Солнце, небо, зелень — яркость красок ослепили его, заставили зажмуриться. Отвыкшие от света глаза начали слезиться.

— Идем, идем, — настойчиво проговорил Мухаммед. — Не стой. Дело не ждет.

Олег отправился по уже знакомому маршруту. Но сегодня у стенки стоял не он. У стенки, понурив голову, еле — еле держась на ногах, стоял чернявый подросток. Ну, хотя может и не подросток. Но очень молодой парень — в этом Олег был уверен. Было многолюдно. Мищенко показалось, что все взгляды устремляются на него. От этого по коже забегали холодные мурашки, и в ногах слегка прибавилось ваты.

— Это сын одного глупого грузина, — сказал негромко стоящий за спиной Олега Мухаммед. — Его отец должен был нам немного денег. Немного, гораздо меньше, чем у него есть. Но он очень глуп и жаден. Он любит деньги больше, чем своих детей. Разве это хороший человек? Это плохой человек. Мало того, что он жаден, он попробовал натравить на нас своих знакомых — грузинских "воров в законе". Он думал, они ему помогут.

Мухаммед неприятно усмехнулся.

— Надо наказать глупого грузина. Застрели его сына.

Олег облизнул пересохшие губы. Но он, как бы это цинично не звучало, испытал облегчение. Ему было жутко думать, что придется убивать кого-то из бывших "своих" — солдата или офицера. Гражданский, да еще грузин… Мищенко недобро усмехнулся.

— Держи, — Мухаммед протянул Олегу автомат. — И без глупостей.

— Глупостей не будет, — пообещал Мищенко. — Давай.

Он взял в руки АКМ, передернул затвор. Внезапно наступило всеобщее молчание. Все замерло.

Олег сглотнул, вздохнул, выдохнул, и поднял ствол…












назад вперед | первая последняя | полностью

~
~
~
~
~
~
~
~
~
~
~
~
Все книги на сайте представлены исключительно в ознакомительных целях!
Если вы не хотите, чтобы какая-либо книга присутствовала на сайте, свяжитесь со мной.